Holy Harry [Святой Гарри]

      Ночь медленно накрывала небольшой городок, протягивая свои холодные длинные когти к крышам домов, свистела в дымоходах и скреблась в двери; неторопливо ползла вдоль узких улиц, обшаривая каждый закоулок и, наконец, достигла маленького храма на окраине, накрыла его своими костлявыми ладонями и единственным глазом, источающим жуткое белое свечение, заглянула внутрь.       Прямо перед покосившимся алтарем, на ветхом, покрытом толстым слоем пыли, полу устроилась тощая сгорбленная фигура мужчины. Одной рукой он держал толстенную кипу бумаги, другой — длинный и кривой, такой же как он сам, карандаш.       Графитовый стержень скрипел по бумаге, от усилий писавшего, иногда надламываясь, но тут же вновь затачивался погнутым ржавым ножом с резной деревянной ручкой. Листы, связанные вощеным шнуром, все больше и больше покрывались замысловатыми надписями.       Руки нервно дрожали, сжимая карандаш, то ли в попытке со злости сломать, то ли отчаянно боясь уронить. Но почерк, витьеватый, роскошный, выплясывал размашистые завитки, сплетая буквы в орнаментарные ряды слов:       «Меня зовут Гарольд Бёлль. День, который навсегда изменил мою жизнь, выпал на одиннадцатое января – кажется, именно тогда я стал тем, кто я есть и кем всегда должен был быть…»       Но вдруг он отвлёкся, начал перебирать толстую стопку истлевшей бумаги. Листы сухо хрустели в длинных костлявых пальцах, пока те не нашли нужный очерк — самый старый обрывок, с высохшими чернилами, которые едва можно было различить, хорошо сохранилась разве что дата в верхнем левом углу, знаменующая начало одной из многих записей дневника: 11 сентября 1911 год       Я проснулся ещё до рассвета, в тот самый час, когда в глазах белеет от того, что сквозь мрак ушедшей ночи прорываются первые лучи света, но само солнце ещё и не думает подниматься над горизонтом.       Пробуждение неожиданно было невыносимым: тело предательски ломило, перед глазами стояла мутная пелена, а веки налиливалиь свинцом и, все время, стоило только мне слегка расслабиться, норовили закрыться. Однако, спустя пару минут я все же встал, оделся, прочёл утреннюю молитву и, дабы смыть с себя нещадную сонливость, омыл лицо ледяной водой — подействовало мгновенно.       Выглянув в окно, я понял, что возился непростительно долго — первые лучи солнца уже дотянулись до крыши колокольни, а значит мне пора на службу. Сейчас же.       Облачившись в уже ставшую родной рясу, я вышел на улицу – холодный воздух едко покалывал кожу.       Двадцать пять лет. Двадцать пять лет я смиренно служу Богу. С тех пор, как умер мой отец я стал настоятелем храма и очень об этом жалел — во мне, к несчастью, оказалось не так много той силы, той опоры, которая нужна была, чтобы направлять людей на их истинный путь — теперь, при каждом малейшем шаге, я сомневался...       Эта зима была суровее всех, которые мне ранее довелось пережить. Своими ледяными когтями она щипала меня за тощие плечи, пока я шел по узкой, покрытой гололедом, тропинке в сторону храма.       Святыня встретила меня тяжелым полумраком и влажным запахом каменных стен. Я подошёл ко входу, как положено, окунул руку в чашу со Святой Водой и перекрестился, мысленно прося разрешения войти.       Молчание — знак согласия... Поняв, что после моей «просьбы» ничего не изменилось и мне нечего расценить, как Гнев Божий, я опасливо вошел в здание.       «Отец был прав – я еще слишком молод... Я все еще чего-то боюсь» – мысль промелькнула в голове, оставив неприятный жгучий осадок.       Я прошёл пару шагов, остановившись, огляделся, и все также в мыслях, поблагодарил Господа за щедро подаренную мне возможность находиться здесь, кажется, будь все хоть немного иначе, находись хоть одна пылинка не на своем месте – весь мир бы мгновенно низвергся во всепоглощающий хаос...       Несмотря на то, что с самого детства, меня уверяли, мол подлинная жизнь души начинается только после смерти, а все мирское – лишь увертюра к «Божественной симфонии»; я за свое пребывание на «Этом» свете, научился проявлять искреннюю радость, по полноте подобную детской, от ежедневно повторяющихся мгновений, которые, казалось бы, столь ценного внимания Венца Творения совершенно не стоят.       Таким было и это. Правда длилось оно гораздо дольше, чем просто живописный миг — я все еще стоял на пороге и бесстыдно разглядывал висящие на стенах иконы.       А они разглядывали меня...       Своими полными скорби глазами Святые вглядывались в мое лицо, будто запоздало пытаясь понять — кто посмел потревожить их покой? Но потом, казалось, узнали меня и моментально смягчили свой тяжелый печальный взор, сменив его на снисходительное приветствие.       Ничто не длится вечно. Не бывать этому по Воле Божьей... Сморгнув с глаз немое восхищение и остатки утренней сонливости, я выпал из тёплого забвения прямо в руки уже родной утренней прохлада притвора. Спустя ещё мгновенье, двинулся вглубь наоса, размеренными, но уж слишком широкими шагами.       Я шёл и осматривался, нервно перебирая чётки. Каждая проскользнувшая под пальцами бусина обозначала одну из деталей убранства, так я проверял все ли в порядке...       Оказавшись в глубине Восточной части храма, я подошел к алтарю и с благоговением осмотрел его, при этом пропустив между пальцами ещё одну бусину. Пригляделся: «Нет, не так...» – подумал и отпустил бусину обратно.       «Что-то не так...» – ещё одна, как под копирку, мысль не заставила себя ждать. Нет, идиотом я не был и, конечно, сразу же понял, что так грубо нарушало привычное устройство пресвитерия. Однако, в моей голове это все же никак не укладывалось.       Роза... Огромная белая роза покоилась прямо на Священном Писании, мерзко царапая переплёт длинными, острыми как гвозди, шипами.       Я поднял голову и вопрошающе посмотрел на распятие – ответа не получил. Я не понимаю откуда она могла тут взяться.       Я никогда не думал, что меня может так потревожить обыкновенная роза. Хотя, как выяснилось, я очень много о чем своевременно не думал...       Ещё раз взглянув на алтарь, я вспомнил отца. Он рассказывал, что Бог говорит с ним через Знаки. Я никогда раньше не видел Знаков, но зато папа обладал исключительным даром подмечать любую мелочь —от него ничего нельзя было скрыть.       Ещё меня всегда поражала его способность эти мелочи трактовать, причём всегда безошибочно и однозначно, как будто это был какой-то тайный язык, понятный разве что ему и Господу Богу.       Однажды, таким же морозный утром, о витражное окно храма разбилась маленькая синица. Ничего особенного — птицы часто врезаются в стекла, но вот только отец думал об этом иначе...              Услышав звук удара и треск стекла я поспешно выбежал на улицу. Я тогда был ещё юнцом и, не поверив в столь печальную несправедливость, в отношении несчастной птички, отчаянно пытался ей помочь, однако тщетно. Я в юности был очень сентиментальным — к уголками глаз быстро подступили слезы. А папа спокойно, нехотя, вышел следом за мной. Оглядев мёртвое тельце, он разочарованно вздохнул, прошептал молитву, взял синицу в руку, перенес и закопал под старой сухой яблоней.       Именно тогда, глядя на эту бедную птицу, отец предсказал свою смерть... А я был ещё откровенно юн, чтобы в это поверить. Однако, следующей зимой я рыдал уже не над мертвой синицой, а над могилой моего отца...       «Упокой Господь его душу» — вздохнул я, отрезая себя от ноющих воспоминаний о прошлом.       Несмотря на то, как много времени прошло с той зимы, я так и не научился видеть эти злополучные знаки. Ровно до момента появления дьявольской розы.       «Да, точно... Дьявольской» – меня прошибло холодным потом, этот цветок явно предвещает что-то дурное. Это символ чего-то, что не должно было произойти в нормальном течении жизни, чего-то, что против Воли Божьей.       Я никак не мог поднять глаз... Оторвать взгляд стоило бы мне нечеловеческих усилий и я, разумеется, попытался их предпринять, но безуспешно. Что уж говорить о попытках поднять уже начинающий раздражать цветок. Позорно опустив руки, я продолжал его разглядывать: на меня смотрел, да, на тот момент, я был абсолютно уверен, что этот чёртов цветок на меня смотрел, огромный кристально-белый бутон, зияющий на тонком кривом стебле с непомерно длинными шипами.             От цветка исходил ужасающий холод — так холодно может быть, разве что, на девятом кругу Ада.       «А может быть это ветер? Да, несомненно, ветер» — кто-то открыл дверь и вошёл...       Это Виктор — больше некому. Я слышал его тяжёлые бодрые шаги и то, как они неумолимо приближались.       — Отец Алан? — сначала он показался мне немного обеспокоенным, но я быстро понял, что ошибся: Вик просто всегда немного застенчив. — Доброе утро!       — Здравствуй, Виктор. — мой голос прозвучал со скрипящей хрипотцой, но Виктор едва-ли это заметил. — Ты сегодня рано...       — Служить Господу никогда не рано. — он подошёл ко мне сзади и посмотрел туда же, куда был направлен мой взгляд. — Что-то случилось?       В попытке лучше присмотреться, Виктор приподнялся на носочки, но я был почти на две головы выше него, поэтому он все равно вряд-ли что-то увидел. Вик едва перегнулся через моё плечо, при этом, опасливо стараясь его не касаться.       — Ничего, не беспокойся. — ободряюще улыбнувшись, оборвал я. — Просто чья-то неудачная шутка... Кто-то подбросил в храм розу.       — Не нам судить, — вздохнул Вик. — но, мне кажется, шутка и правда неудачная: что смешного в розе?       Я не ответил. Не знаю, понимал Виктор или нет, но он сам звучал смешно; только опять никто не смеялся: я стоял и молча думал, Вик, видимо, взаправду пытался придумать, что может быть смешного в том, чтобы подбросить в храм цветок, а для Святых, что наблюдали за этим действом своими темперными глазами, мы, наверняка, оба выглядели как идиоты...       — Красивая. — Виктор спокойно взял цветок в руку и с нескрываемым интересом начал его разглядывать. — Может оставим?       — Зачем? К тому же в храме ни одной вазы... — я не хотел оставлять здесь этот чёртов цветок, но Виктора он уже явно соблазнил.       — Ай! — вдруг Вик вскрикнул и отшатнулся назад.       — Что? — я обеспокоенно обернулся и увидел, как сквозь пальцы Виктора стекает тонкая струйка крови.       — Укололся... — он развернул ладонь, показав мне маленькую ранку на пальце. Кровь продолжала течь, пачкая кисть и сам цветок, который Вик все ещё держал в руках.       Белый бутон мгновенно стал красным, я понял, что от этого глупого «знака» надо поскорее избавиться.       — Промой рану, Вик. — я осторожно взял из его руки розу и, не дожидаясь ответа, вышел с ней на улицу.       Цветок неприятно тяжелел в руке, выйдя на середину двора, я осознал, что совсем не подумал, куда здесь смогу его деть.       Я не мог просто оставить его во дворе или за калиткой храма, ибо негоже священнику разбрасывать мусор. К тому же, вдруг эта роза и вправду дьявольское отродье...       Но потом меня, к несчастью, озарило. Я неохотно поборел в небольшой закуток, к Востоку от храма.       Идя к большой старой яблоне, я сотню раз успел бы передумать, но иного пути не было: я закопал цветок под тем же деревом... Там, где за столько лет уже наверняка был до костей обглодан червями трупик несчастной синицы. Копал я очень медленно — руками, при этом, стараясь не замарть рясу грязью. Яма получилась неглубокой — цветку много и не надо, но мне хотелось спрятать его как можно дальше под землю, то есть, как можно ближе к тому месту, откуда он здесь появился. Я уложил цветок в маленькое углубление в земле, последний раз поразившись его зловещей красотой — белый бутон покрылся красно-коричневым пятнами крови Виктора и уже изрядно был перепачкан землёй, но его статный, пробирающий каким-то загробным холодом, вид это никак не могло испортить.       Меня, дьявольскую розу и птичьи кости заботливо спрятали в своей тёплой густой тени раскидистые ветви яблони. Огромное ветхое дерево как будто укрывало нас троих от всего остального мира, казалось, заглянуть сюда было непосильно даже Господу, хотя... Что за чушь? Ведь Бог видит все. Но под трухлявой яблоней как будто был свой маленький мир — неказистый и глупый закуток, но чарующий и чудовищно притягательный, со своими скелетами в шкафу...       Подумав о скелетах, я снова вспомнил птицу и своего отца. Пожалуй, маленький мир под этой старой яблоней имел также и свое маленькое кладбище.       Утренняя морось, дождевые черви, яма в холодной влажной земле и моё серое скорбное лицо — это все очень напоминало похороны — самые глупые похороны в моей жизни, но тогда я ещё и подумать не мог, что мои...       Отбросив прочь свои грязные мысли, я наскоро засыпал розу землей и, последний раз окинув взглядом всю эту печальную картину, направился обратно в сторону храма. Каждый шаг был тугим, как будто мои ноги были щедро обмазаны дёгтем, голова нещадно шла кругом, а лёгкие жег тяжёлый морозный воздух. Но при этом я чувствовал, что никак не могу сейчас остановится, так, словно по пятам за мной шёл кто-то, встречи с кем мне нужно было любой ценой избежать. Я все больше ускорял шаг, как бы это не было тяжело, и вот, когда дышать стало совсем невыносимо, я увидел перед собой взволнованное лицо Виктора, стоящего прямо в дверях храма.       — Отец Алан? — Вик явно встревожен, должно быть времени прошло больше, чем я думал. —Долго вы....       — Не говори через порог. — не дав ему закончить, я, пошатываясь, завалился в помещение. Тепло. Здесь наконец-то тепло. — Всё хорошо, просто замёрз.       Я правда просто замёрз. Ничего не было — это все моё богатое воображение: я выдумал себе и дьявольские знаки, и «похороны» этой глупой розы, и кучу невесть чего ещё... На самом деле я просто не выспался и очень сильно замерз... А в храме тепло – здесь Святые ласково смотрят своими печальными глазами, а десятки свечей горят, отражая всевидящее око Господне. Здесь нет места злу и все вершится по Воле Божей. Всевышний милостив к нам, поэтому в храме тепло.       «Прости меня, Господи» — тихо прошептал я, искренне надеясь, что Виктор, стоя за моей спиной, все же не услышит столь сокровенных слов. Я размеренно двинулся вглубь храма — нужно взять себя в руки, скоро начнётся месса.