Приглашение на ужин.

Навия такой человек, за которым всегда следует праздник. Подобные ей встречаются за прилавками магазинов, в окошке газетных киосков, на рынках или в шоколадных лавках. Люди-звезды, способные улыбкой растопить холодное сердце и усмирить сердитого. От них веет теплом, макарунами по домашнему рецепту и молодостью в любом возрасте. Они на прохожих действуют, как единственное горящее окно кухни — на мотыльков. Их замечают, их предпочитают, их любят. За ними идут. Навию игнорировать не получится. Она как свет: выманит вас на свою сторону — край сладостей, невинной женской магии и глубоких откровений в разговоре о погоде. Но Верховный Судья всячески сопротивляется ее странному блеску — дело точно не в яркой помаде, блике в глазах или цвете волос, — пресекая любую попытку сблизиться. Он сухо провожает ее приветствия кивком головы, смотрит вслед не более секунды, не спускается на нижние уровни Кур-де-Фонтейна, не прислушивается к знакомому шороху платья на улице и откладывает в стопку писем, запечатанных сургучом и нежным сухоцветом, очередное послание. Приглашение на ужин. Бумага пахнет ладаном, хотя она продолжает утверждать, что это духи с медом и жасмином. Невиллет делает все, чтобы не зацепиться лишней мыслью за Навию, которая тревожит его солнечным зайчиком всю жизнь. Прямо с момента рождения, когда бывший глава Спина-ди-Росула, его хороший друг Каллас, принес кричащего младенца на руках и объявил, что она — его дочь. Ребенок с глазами-озерами, внешностью матери и упрямством отца, засыпающий только под звук струящейся воды. Крикливая ведьма, замолкающая с волосами Судьи в пальцах, кончиками его рогов во рту и одеялом-бабочкой поверх маленького тельца. Навия, чье имя громче ее голоса. Навия, чье детство эхом ее смеха переросло в юность. Навия, чье отрочество огрубело в хватке двуручного меча. Она не отставала от Невиллета в первый год жизни, побеждая гравитацию шаг за шагом — ему навстречу, — и не отстает до сих пор, выбивая двери его кабинета уже твердой ногой. Она не слушала ни отца, ни воспитателей в тринадцать, увлекаясь дворовыми драками — лишь бы доказать свою силу, — и не слушает Невиллета сейчас, врываясь в суд и пропуская мимо ушей советы держаться от опасности подальше. Подальше от самого Судьи. А он, очевидно, прикладывает недостаточно усилий, чтобы не думать о девочке-звезде, девочке-огне, девочке-беде. Он сжимает изящный конверт в руках — под испепеляющим взглядом тот не обращается в труху, не растворяется на пальцах, не перестает быть проблемой — и вдыхает поглубже. Приглашение на ужин. Бумага под старину и ветвь пушистого сухоцвета, утонувшего в ярком сургуче, аромат горелки с ноткой металла, следы от пудры и длинный очерк на обороте: «Я жду вас в шесть на ужин. За пассажем» Навия догадалась, что Невиллет не вскрывает ее письма, и оставила послание там, где Судья его точно прочтет. Такое, которое зацепит взгляд. Мужчина покачал головой: она прекрасно знает о его бюрократической дотошности и слабости к рукописному тексту. Она, выросшая на его традиционной эстетике, использовала ее себе во благо и в то же время нарушила все каноны оформления. Она была уверена, что Невиллет прочтет ее послание несколько раз, покрутит в ладони и споткнется о постскриптум с другой стороны: «Без мантии!» Она все продумала заранее, потому что конверт оказался пуст. Невиллет прикусил губу, ощутив себя жертвой детского обмана. Девочка, привлекающая к себе внимание яркими нарядами и зовущая его исключительно «эй», доросла до взрослой шалости. Девушка, сменившая оранжевые рюши на черный шелк и обращающаяся к нему «мсье Невиллет», обвела вокруг пальца не просто взрослого мужчину — древнее существо. И, он уверен, не сожалеет ни об одном из своих поступков. Справедливости ради, она всегда добивалась того, чего сильно желала. И ради той же справедливости Навия готова на все: жертвовать силами, тратить нервы, разбрасываться временем. Сколько бы Судья не сокрушался, маленькая принцесса подземного мира возжелала — образ, эталон, клише — юдекса Невиллета рядом. Двадцать лет назад, чтобы угодить ей, хватало табуретки и того, что мужчина поддастся, вдруг оказавшись ниже ростом. В двадцать семь же Навии мало сухих кивков, продолжительного молчания и официального тона. Она расплачивается годами в ожидании, пока Судья спустится с высоты трона Эпиклез и даст ей то, чего она желает. И, кажется, девушку совершенно не волнует отпущенный на эту возможность всего лишь век — едва ли больше. Она вряд ли догадывается, что несправедливость времени победить не получится. Ни упорством, ни наглостью, ни игрой в поддавки, ни лживым «ты действительно выше меня». Она продумала все заранее, но не учла того, что Невиллет проживет дольше — на много-много лет без яркого света, вандальных писем и запаха ладана. Навия не знает, что когда-то он будет жить без нее. Любой век кончается, и этот, отмеченный золотом ее волос и громкостью эмоций, уйдет в закат тоже. Раскаленное солнце рухнет за горизонт, утонет в толще воды, и даже дракону не суждено будет его сохранить. Оно сожмется до маленькой жемчужины на морском дне, и, возможно, там окажется весь архипелаг Фонтейна в день, когда Навия умрет. Так зачем греться в ее свету? Зачем к ней тянуться? Зачем поддаваться малышке, которая никогда не станет выше Судьи? Зачем идти на ужин к женщине, которая не проживет столько же? Зачем быть с Навией, которая в его жизни не навсегда? Судья встал из-за стола с распечатанным письмом, которое орудием убийства потянуло вниз, и остановился у кабинетного зеркала. Он увидел знакомые черты-улики: мокрые глаза с размазанным концом стрелок, напряжённые скулы, особенно бледную кожу, сведённые у переносицы брови. Лицо Судьи — доказательство вины Навии в том, что на абсолютно теплый вечер обрушился град с дождем. На нем нет живого места, потому что каждое занято небрежными кудрями на девичьих плечах, неудачной выпечкой пополам и общими фотографиями на отцовскую камеру. Из-под ног уходит пол от воспоминаний, проникающих в голову рекой, и Невиллет хотел бы пустить оную вспять, обратить ручьем, высушить в истоке, но он слаб. Слаб перед дочерью Калласа, которая ворвалась в его слишком долгую жизнь ураганом пшеничного поля: помнишь пикник в день ее выздоровления? Слаб перед человеком, чьи эмоции вместо резонанса вступают в схватку с Невиллетом: помнишь тремор после ссоры из-за ее возлюбленного? Слаб перед девушкой, которая скорее станцует канкан на его могиле, чем умрет, не добившись встречи: помнишь ее пьяный номер на коробках за таверной? Слаб перед единственной подругой, которая вместо просьб показать ей внешний мир адресует Судье только одну: покажись сам. И с первого года ее рождения до этого вечера Невиллет выбирает поддаться, но только с одной целью: сделать это в последний раз. Он расставит все точки над «и», пока судьба не унесла их обоих в пучину без света, тепла и будущего. Пока Невиллет еще может совладать с этой силой, затягивающей эмоции в колючий ком. Пока Невиллет еще может сказать «нет» первый и последний раз в жизни — лично, без зала присяжных и блондинки на скамье подсудимых. Пока еще не слишком поздно. Мужчина покачал головой, стягивая с волос заколку. Под веками — темно, в пальцах — путаница. Он осмотрел водопад не собранных прядей и заплел низкий хвост. Критического взгляда мало, чтобы осудить неподобающую прическу. Верховный Судья, юдекс Невиллет, не должен выглядеть так. Для его статуса и профессии дресс-код важнее воздуха. Без последнего Судья с легкостью проживет, а без первого — сгинет под обстрелом глаз. Люди будут смотреть на него, и то, что они увидят, многое расскажет им о состоянии страны. Если правда всплывет наружу, страна развалится. Если кто-то заметит его со спутанным хвостом и в легком пальто с капюшоном на голове, страна уйдет под воду не Первородного моря. Если на первые полосы Паровой птицы попадет фото Невиллета без судейской мантии, страну охватят волнения. Если Судья признается, что выглядеть так нравится ему намного больше, произойдет революция. Так уж вышло, что жизнь Фонтейна зависит от спокойствия Невиллета, и Навия, которая просит нарушить закон — прийти без облачения, — отправилась бы за это в Меропид. Но вместо этого он сам отправляется к ней в гости. В таком тоне и быстрой походкой — старенькие ботинки вместо каблуков — Невиллет пересек крытый рынок, а оттуда вышел на длинный бульвар с пассажем. Витрины, завешенные изнутри пару часов назад, отразили свет фонарей и фигуру Судьи. В коричневых тонах, «без мантии», он тень самого себя — промокшая и скрывающаяся. Не будь он элементальным существом, то возненавидел бы влагу, но та выручает, очищая улицы от людей, и успокаивает каплями по хмурому лицу. Макияж пришлось смыть тоже, чтобы спрятать взгляд. По груди мурашками пробежала чужая старая шутка: «поздравляю, теперь ты самый обычный человек». Доля правды в этом есть, ведь прохожих больше интересует дождь, чем неприметный мужчина из тысячи подобных. Он, свернувший в пролет между бутиками, исчез из их жизни так же быстро, как промелькнувший конец синей прядки — в складках пальто. «Я жду вас в шесть на ужин. За пассажем» Конечно, ресторанов, кафе, шоколатье, пекарен, кондитерских и даже баров здесь нет. Есть только ряд ступенек к парадной двери подъезда. С фасадной стороны дома, в тени маркизыколпак или навес, иногда устраиваемый над входными дверями зданий и защищающий их от дождя. Жилых зданий всего три, и вместе они образуют закрытый двор, в который могут попасть только жильцы. Их гости — тоже. Невиллет замер у двери, сняв капюшон, и поправил кашемировый шарф. Несколько раз. Потом вгляделся в окна на втором этаже — единственные со светом — и вернулся в самое начало, к состоянию мотылька, который бьется о стекло внутрь. Конечно, это дом бывшего главы Спина-ди-Росула. Не тот, что под землей среди труб, канализационных вентилей и ржавеющих ярусов, а настоящий. Каллас жил здесь ребенком еще задолго до создания организации, знакомства с женой, рождения дочери, смертельной болезни, судебного приговора и последней дуэли. Каллас жил здесь, и его самым сильным желанием было, чтобы Навия прожила тоже: как обычная светская девушка, вдали от политики, драмы и череды смертей. С газетами по утрам и молочником за дверью вместо револьвера под подушкой и посменной охраны. С зонтиком в ладони и верным мужем под боком вместо двуручного меча и привязанности к Верховному Судье, который ее хрупкий и счастливый мир разрушил. Одним ударом молоточка — забил гвоздь в гроб не случившейся судьбе. Каллас больше не живет здесь, но Навия… после многолетнего разбирательства, очищения фамилии и возвращения имущества — должна. Конечно, это ее дом, и ужин будет здесь. Невиллет надавил на ручку, проник в парадную, не забыв протереть от влаги обувь, и направился по левому пролету к нужной — злосчастной — двери. В двухэтажном здании всего четыре квартиры: две внизу и две на верхней площадке, на которую ведет лестница, напоминающая Судье о средневековых замках, романтизме и сказках, где рыцарь спасает принцессу от дракона. В его случае спасать следовало бы от принцессы и точно не рыцаря. Невиллет перевел глаза с первого этажа на до боли знакомую дверь, рассмотрел коврик у входа и вдохнул в легкие побольше воздуха. Возможно, взгляды людей не так страшны, как нехватка кислорода. Возможно, без него он всё-таки не проживет. Возможно, стоит отдышаться еще немного. Буквально секунду. Две. Но между вероятностью остаться в подъезде на всеобщее обозрение и встречей с Навией — полноценной и первой с разговора на кладбище — он выбирает второе. Невиллет сложил холодные руки и костяшками отбил коротенький ритм. После молчаливой паузы последовало копошение. — Иду! — Невиллет уловил легкие шаги и шорох ключницы. — Кто? Из двух зол стоит выбирать меньшее — раз другого выхода нет. — Навия, это я, — ответил он не сразу, склонив голову к плечу. — О! — вырвалось у девушки, когда дверь распахнулась, обдав мужчину кружевом из запахов и эмоций. — Вы пришли, мсье Невиллет! Она мазнула взглядом по миниатюрным часам за запястье и добавила: — Как всегда заранее! Прошу прощения, я до последнего не ждала, и толком не успела подготовиться. Ну, не стойте столбом, проходите! Легкий смех обдал Судью знакомым теплом, и она за руку утянула его внутрь квартиры. Конечно же, подготовленной, убранной и чистой. — Ничего, это я пришел раньше положенного, — вставил он, освободившись и кивнув на предложенное полотенце. Невиллет успел только стянуть пальто с плеч, как Навия подхватила его и унесла прочь. Немой вопрос она перебила звонким: — О Архонты, вы промокли до нитки! Я развешу его в зале сушиться, с вашего позволения, — донеслось до Судьи, у которого позволения таки не спросили. Невиллет оставил обувь в максимальной близости от двери — сбежать бы — и промочил лицо в оставленном полотенце. Он знает: Навия никогда не нуждалась в формальностях типа «позволите?» и «разрешите?», потому что все позволяли и разрешали задолго до того, как она озвучит вопрос. — Благодарю, — совсем тихо произнес Невиллет, оставшись наедине с клокочущей внутри тревогой. Она, ударившись об грудь, задела живот и затвердела в артериях. Мужчина промокнул лицо, сложил полотенце на предплечье, как настоящий дворецкий, и огляделся по сторонам. Он приходил в эту просторную квартиру достаточно давно, чтобы не признать новый арочный проем вместо раздвижных дверей, сдержанную, но пёструю мебель и утонченный декор. Навия, несомненно, наполнила жилище собой: от миниатюрных ковриков и сухоцветов на тумбе до стойкого запаха корицы и гардероба только под шляпки. Невиллет отметил, что почти все картины исчезли со стен, зато множество подушек появилось в гостиной и кабинете. Двери ни в одну из комнат Навия не заперла, и мужчина усмехнулся: у девушки врождённая неприязнь к преградам. Он нерешительным, но прямым шагом перешёл из гостиной в кухню и замер на пороге. — О, вы уже осмотрелись? Я покажу вам чудную коллекцию монет отца. Настоящая редкость! Я нашла множество его вещей, когда переехала, — сказала Навия с привычной улыбкой на лице и достала из печи свежую выпечку. За спиной девушки Невиллет увидел клубы приятного пара и руки, волшебным образом превращающие обычную ванильную присыпку в магическую пыльцу. Он так и не смог сделать шаг вперёд, оставшись статуей с ароматом в ноздрях и уютом, сковавшим кости. Кухня, на удивление, практически не изменилась, отметив смену хозяина только новым паркетом и чудными занавесками. Он прошелся взглядом от пола к окну, после — по навесным тумбам с искусной резьбой и остановился на столе, когда Навия окликнула его: — Не поможете мне? — девушка указала на сервант. — На самой верхней полке бульонница. Достаньте две, пожалуйста. Вам тянуться не далеко, а мне еще надо разлить напитки. Невиллет кивнул, вновь убедившись в способности Навии задавать вопросы из вежливости и следом обозначать цель. Впрочем, он сам виноват: не может отказать. Не может, а следовало бы давно. На целую вечность назад, когда Навия еще не умела разговаривать, ходить, готовить и встречать гостей в домашнем платье. Мужчина отложил полотенце, чтобы достать посуду, а после закрыл дверцы серванта, удерживая на предплечье бульонницы, и мазнул взглядом по девушке ещё раз. Навия присела на корточки у винной тумбы так, если бы выбирала не алкоголь, а домашнее животное. В такой позе она, восьмилетняя, рассматривала муравейник, держа наготове камень, и так же протягивала руку за бутылкой сейчас, роняя задумчивое «м-м-м». Судья покачал головой. — Навия, — голубые глаза уставились на него, — я не буду пить. Девушка выгнула бровь, а после на ее лице произошла странная метаморфоза: аккуратная линия рта раскрылась милейшей улыбкой, собравшей кожу у глаз. Звук ее смеха заполнил небольшое пространство между ними, сделав кухню вмиг теснее. Звучное «ха-ха-ха» для Невиллета тот же камень, а сам он — муравей, которому не избежать трагичной участи. Потому что Навия — смешливый ребенок, невзлюбивший насекомых. — Здесь не вино, — наконец сказала она, поравнявшись с мужчиной. — Незадолго до ужина я заказала воду из хорошего родникового источника. Так что, будете. Судья опешил, сначала прикинув, сколько людей догадались о причинах столь специфичной покупки, а после, сойдясь на утешительном «практически никто», позволил себе улыбнуться. — Приятно удивлен, — он поставил бульонницы на застеленный скатертью стол, и спросил: — Вы планируете подавать первое блюдо? — Мсье Невиллет, — девушка расположила следом графин, перелив туда чистую воду, и обратилась к нему с тоном, которым он сам — снисходительный и терпеливый — когда-то обращался к ней, — я не уверена, что вы даже завтракали в своей государственной палате, что уж говорить про обед. — Я исправно питаюсь даже в условиях полной загруженности, — парировал Невиллет, сложив руки за спиной, и Навия на этот жест выразительно усмехнулась: словно одной доброты с шутливой интонацией ей достаточно, чтобы разоблачить Судью. — Вам не стоит так серьезно воспринимать мои слова, — она обошла его, мягко коснувшись плеча. — Мы не в суде, чтобы от подтасовки фактов зависела чья-то жизнь. Главное, что мы с вами точно знаем правду. Невиллет, отвлекшийся на рассматривание сервировки — две бульонницы, две салфетки, вилки с ложками, два скромных бокала, хлебница, — вдруг поднял на девушку глаза и столкнулся с ее спиной. Многозначительная пауза повисла между ними, засев где-то в открытых лопатках Навии старыми шрамами. Тишина обернула собой пространство, и нарушить ее значит вывернуть реальность наизнанку. Как конфеты из фантика, которые Навия так любит. С цельным орехом внутри. Каллас наказал их не есть. — Кажется, моя серьезность заразна. А Судья, сдавшись, позволял смаковать пару-тройку. — Вы правы, в этом нет проблемы. Позвольте помочь. — Это в центр стола, — Навия вручила ему фруктовницу с благодарной тенью в уголках губ. Призрак отца между ними растаял в любезности, вызванной чувством вины, и невысказанным — очередным, ненужным — «прости». Отец Навии — мертвый друг, жертва злого рока, трагически пролитая кровь — как кость поперек горла. Груз, вынуждающий голову Судьи качаться из стороны в стороны при взгляде на его дочь, а сердце — болеть. И Навия ведь просила его оставить судейскую мантию. Ощутив укол — зубило под ребром — совести, Судья решил попытаться не апеллировать к правилам, законам, совести — своей излюбленной зоне комфорта. — Навия, — он скептически выгнул бровь, направившись к столу, — вы снова положили сладости в фруктовницу. Но решить ещё не значить сделать. — Да, вы правы, — она лёгким движением руки заправила прядь за ухо, наполнила тарелки горячим супом-кюре и украсила их веточкой зелени. — Но фрукты там тоже есть. Тем более, сладкое вы не любите, так что просто проигнорируйте. И не дав мужчине вставить слова, продолжила: — Хотя я настоятельно рекомендую вам попробовать ванильные макароны и вот эти эклеры. Невиллет кивнул, удержав даже тактичное «благодарю» на языке. Он не должен ничего обещать Навии, тем более, когда она так старается это самое обещание из него вытянуть. Судья здесь только с одной целью — больше не приходить никогда, и, если себе признаться, без того болезненный процесс становится в стократ хуже от осознания необходимости разбить иллюзию уютного быта о реальное «нет, не буду». Накрытый стол, горчичное платье с тонкими лямками, золотые волосы в крабике-ветви, дуновение в раскрытом окне и непостоянные капли дождя на стекле — хрупкое бытие, созданное только для Судьи и в котором ему, по жестокой иронии, нет места. — Непредсказуемая погода, — вдруг сказала Навия, проследив за взглядом Невиллета, а после — с ним встретившись. — Конец осени, такой теплый и по-весеннему свежий, вдруг похолодал. Они посмотрели друг на друга. В столкновении взглядов Судья ощутил биение волн, смешение океана с морем, зарождающийся водоворот теплого и ледяного течения. И очередной укол совести в рану сожаления. — Вам не нравится осень? — Скорее, расставание с летом, — и Судья понял: его против воли затягивают чужие глаза. — Осенью мир сужается до четырех стен, которые покидать совершенно не хочется, и сопровождается постоянным дождем. Ничего не имею против него, но влага в нашей стране мне порядком осточертела. Навия вздохнула, вдруг прикрыв глаза, и добавила: — Но что поделаешь? Приходится терпеть. «Не нужно». — Возможно, покинуть Кур-де-Фонтейн пойдет вам на пользу, — Невиллет глазами очертил ее силуэт и уперся в поверхность стола, как в спасательный круг. Способность Навии давить красноречием равносильна ее умению кричать так, чтобы слышал весь мир, но сейчас она использовала худшую технику: долгий взгляд. Невиллет почувствовал его на остром ухе и вдоль скулы, после — кожей шеи из-под воротника, далее — плечом сквозь ткань рубашки. В конце концов, глаза Навии упали вниз, как его собственные, и заметались по плитке в поиске ответа на загадку, которую ей преподнес Судья. — Вы от меня не избавитесь, мсье Невиллет, — наконец вынесла она вердикт, метнувшись к лицу собеседника, и того передёрнуло так, если бы Навия полоснула ножом. Мужчина поджал губы и вздохнул. Равносильно, как сказать палачу: вперед. Воздуха в насыщенной запахами кухне стало на весомую долю меньше, а хватки сжатых за спиной рук — больше. Девушка обошла его, завершив приготовления к ужину и пригласила за стол чертовски холодным тоном. Судья чувствует на языке: в душе у нее тлеет гнев. — Благодарю, — в который раз говорит и в очередной — кивает. И пора бы перестать обращать на это внимание. Навия в ответ морщится — должно быть, стена из формальностей, которые Невиллет притащил из театра, ей осточертела. В несколько синхронных движений они теперь сидят друг напротив друга, а из-за размеров стола — едва больше метра — касаются не только глазами, но и коленями. И Навия, которую следовало бы избегать до конца столетия, оказалась непозволительно близко. Невиллет, сама невозмутимость с ровным лицом, перевел внимание с ее носа на плечи, а оттуда — на суп вишисуазфранцузский луковый суп пюре, который готовится из различных видов лука, в первую очередь из лука — порея. с симпатичной веткой зелени и кольцами зеленого лука. Идеальная текстура, нежный цвет, пряный запах, приятная температура для октябрьского вечера, в который Невиллет должен отобедать, а после разорвать их с Навией судьбы на две отдельные. Нечто подобное девушка сотворила с ломтиком багета, протянув Судье. — Возьмите, — и против всех правил этикета положила рядом с его тарелкой, — он свежий. Я сама пекла по рецепту, который отыскала в книге отца. Никогда бы не подумала, что этот вечно хмурый мужчина когда-то занимался готовкой. Я-то сначала приняла это за материнскую вещь, но там на каждой странице пометки и исправления, как будто автор… — Спорил сам с собой, — закончил Невиллет, пригубив из бокала с водой. — Он часто дополнял свои же рецепты, а некоторые изменил до неузнаваемости. В свое время Каллас порывался открыть кафетерий. — Правда? — глаза Навии просияли, а голос стал громче на тональность. — Когда? И почему он не сделал этого? — Долг перед обществом и политические… пристрастия заняли все его время, Навия, — растолковал Судья так, если бы они вернулись на двадцать лет назад и вместо ужина за кухонным столом разбирали урок истории. Девушка, голодная до знаний, неизменно поддавалась вперед на каждое слово своего наставника: — После его свадьбы в Фонтейне обострились социальные конфликты. Это время было наполнено кровавыми восстаниями и казнями, к сожалению. Ваш отец не остался в стороне, и чувство долга — справедливости — победило пристрастие.огода за окном ухудшилась, прибавив к дождю мелкий град, но происходящее там, кажется, волновало Навию намного меньше происходящего здесь. — Вот оно что. Папаша все же умел быть глупцом, — она усмехнулась, попробовав суп и настоятельно посоветовав Невиллету последовать примеру. — Не медлите, остынет. Судья, вздохнув на вальяжное обращение к мертвым, все-таки поднес ложку ко рту. Теплый пар мягко пощекотал ноздри перед тем, как он ощутил смесь из лукового букета и сливок во рту. Этот вкус — маленькая ступенька на пути к Навии, с которому Невиллету надо сойти. Но по-детски выжидающий взгляд, спрятанный за светлыми ресницами, удерживает его на месте, тянет за рукав и стучит ножкой. — Ну, как вам? — сорвалось у нее полушепотом. Невиллет прочитал в чужом лице изменения от «волнения» до «условности», и не смог разобраться с тем, как вернее интерпретировать поведение собеседницы. Пожалуй, можно сойтись на том, что ее реакция двадцать лет назад и сейчас ничем, в своей сути, не отличаются, значит, и отвечать следует так же, как когда-то давно: — Вы стали готовить лучше, — то есть честно и с толикой критики. — Репчатый лук и лук-порей поджарены достаточно хорошо, чтобы раскрыть весь свой потенциал в сливочном масле, но, кажется, вы переборщили с картофелем. — Меньшего я от вас и не ждала, мсье Невиллет, — вместо закипевшей, подготовленной заранее злости у девушки на лице оказалось принятие, удивившее Судью до взлетевших вверх бровей. — Что вы так смотрите? Неужели настолько плохо? Доесть-то вам все равно придется, сколько бы вы не таращились на меня. Невиллет с трудом проглотил услышанное с несколькими последующими ложками. — Это неплохо, — признался он спустя некоторое молчание, — и дело в другом… Вы стали увереннее. — Когда люди начинают обращаться по имени-отчеству, невольно понимаешь: пора взрослеть, — честно сказала Навия, не постеснявшись облокотить подбородок на руку с ложкой в пальцах. Та оставила несколько капель на скатерти. — А когда старый друг перестает обращаться на «ты» и отвечать на послания, начинаешь догадываться: скоро старость. Ничто не вечно, ведь так, мсье Невиллет? Верно подмечено — и до такой степени кисло, что долька лимона в тарелке с закусками кажется слаще шоколада. Мужчина, очистив вкусовые рецепторы, отставил пустую тарелку в сторону — они доели первое блюдо в обоюдоострой тишине. — Для чего… ты позвала меня? Навия, сменившая бульонницы на десертный сервиз быстрым движением рук — профессиональным и, в то же время, по-домашнему небрежным — проигнорировала вопрос: — Эклеры с заварным кремом. Он без молока. Тесто на рисовой муке, — резюмировала она, избегая чужого взгляда. Убранство стола вдруг стало основной ее задачей, а Невиллет — побочным эффектом. — Знаете, я тоже часто спорю сама с собой. Особенно, когда готовлю. Никак не могу сойтись на граммовке и вкусовых наполнителях для определенного блюда. Соленость для меня все еще загадка — няня говорила, что это из-за влюбленности. Раньше еда всегда оказывалась пресной, а сейчас она пересоленная. Со сладким работать проще — оно поддается тебе и передает весь спектр чувств. Здесь важна техника и чувство. Поэтому, пожалуйста, прекратите смотреть на этот эклер, как на орудие убийства и поймите, что… — Навия, — мужчина сжал похолодевшие ладони, — я понимаю. И кулинарные метафоры, по-детски истерические, ему совершенно не нравятся. Они ему не нужны. Они его губят. — Ни черта ты не понимаешь, — резко бросила она, подняв покрасневшие глаза — гордые, уставшие и несчастные. — Я давно не ребенок, которого ты можешь отослать подальше. — Но я никогда бы не смог этого сделать, — прошептал Судья. — И не глупая вертихвостка, выдумавшая себе образ возлюбленного, — трещина в озвученном слове, как стол, разошлась скрипом. — Я знаю, кто ты, чем занимаешься и что сделал. И, черт возьми, я хочу открыть дурацкую кондитерскую вопреки социальной справедливости и государственной тайне! Я хочу вернуть себе любимого друга! Злые, злые слова. Они летят камнями в фарфоровое сердце Судьи. Во рту у него пересохло так, что даже несколько крупных воды глотков не помогли. Но их не хватило, чтобы смыть с лица прилившую краску или выровнять дыхание — наоборот, все смело подчистую. Перемололо в ту муку, из которой Навия сотворила эклеры. Смешало в треклятый крем. Чем больше ему хотелось молчать, тем болезненнее наружу вырвалось: — Прости. И град за окном ударился с новой силой об карниз. — Мой ответ по-прежнему: «нет».