Искры и камень. Сборник KiriBaku зарисовок

Бакуго не знает, что подарить Киришиме на день рождения. Во-первых, потому что он никогда никому ничего не дарил. А во-вторых, глупо как-то ходить по магазинам и искать этому придурку подарок. Обойдется. На улице завывает ветер, поднимает с асфальта опавшие листья, бросает под ноги вместе с моросью от редких луж, оставшихся после вчерашнего дождя. Бакуго заходит в магазин всякой всячины и на автомате выбирает джибитсы Crocs с динозаврами, НЛО и прочей фигней, ярко-красную бутылку для воды с черным силуэтом Алого бунтаря, убранную в самый дальний угол полки, а еще красную ручку с наконечником в виде сжатого кулака. Затем, вспомнив о том, что Киришима вечно морозит шею, как будто у него шарфов отродясь не водилось, вытягивает из самой задницы высоченной стопки красный шарф с идиотской вышивкой кислотно-желтого динозавра — Киришиме по-любому понравится. И сам себя одергивает. Похрен ему, понравится там Киришиме или нет, пусть только попробует не носить, он его этим же шарфом придушит. Бакуго нужен здоровый, не кашляющий и не чихающий друг, способный выдерживать самые мощные его удары, а не как на прошлой неделе, когда Киришима простыл, соплями брызгал на его форму, пытаясь приобнять, и, словно бамбук на ветру, качался от обычного взрывного щелбана. Общая сумма на кассе выходит не маленькая, но отчего-то ему даже приятно потратить карманные деньги на своего друга. Единственного, между прочим. У общежития его встречает взъерошенный Киришима. — Бро, — тянет он. — Я тебя потерял. Бакуго закатывает глаза, убирает сумку подальше от любопытного Киришимы, который смотрит на нее с нескрываемым интересом и даже с какой-то озадаченной серьезностью — мол, ходил куда-то без меня, а мог бы позвать, поздно всё-таки. Бакуго щелкает его по носу холодными пальцами и заходит внутрь, тут же направляясь к лестнице. Киришима не отстает, но у двери в свою комнату Бакуго его разворачивает и велит катиться спать, а не раздражать своим энтузиазмом, лучше бы к урокам так относился. Завтра — день икс, думает Бакуго и никак не может решить, когда же поздравить Киришиму: с утра пораньше, чтобы самым первым, на перерыве между уроками или уже вечером, когда от него все, наконец, отвянут. Идея приходит спонтанно, когда часы показывают двенадцать ночи, а Бакуго почему-то до сих пор не спит, хотя обычно засыпает в восемь, максимум в девять вечера, когда задали что-то сложное или тренировка допоздна затянулась. Бакуго без стука заходит к Киришиме в комнату, а тот даже не просыпается, скотина, — спит крепко, сопит и пускает слюни на подушку. Кладет подарок рядышком, тихонько пряча под одеяло, а сам по-быстрому сруливает к себе и какое-то время не может заснуть, сердце уж больно часто бьется. Тахикардия, что ли? С какого перепугу, спрашивается? Это же всего лишь подарок, самый обычный, ничего экстраординарного. И всё же за грудиной разгорается теплый, дурацкий огонек от мысли, что Киришима проснется поссать и увидит его или нащупает случайно, когда ночью вертеться будет. Теплый — потому что приятно вдруг обрадовать придурка, Камино как-никак их сблизило, да и совместные тренировки-учеба-прогулки до макдака-троллинг Каминари тоже. Дурацкий — потому что… Потому что! Это не в духе Бакуго и не в его стиле! И вообще, такое чувствуют только всякие дэкураки, это они могут краснеть ярче помидоров, и всем насрать. Дверь в комнату неожиданно открывается. Кацуки напрягается, но не поворачивается. Ничего не говорит, делая вид, что крепко спит. Киришима садится на краешек кровати, и Бакуго слышит, как тот всхлипывает. Он что, обидел его чем-то, или что происходит? Поворачивается резко, даже перед глазами темнеет. Зажигает фонарик на телефоне. У Киришимы глаза на мокром месте и улыбка до ушей, и он заваливается на Бакуго, сминая его в неуклюжих, немного болезненных объятиях, довольный и донельзя счастливый, бормочет что-то несуразное. Бакуго смущен и уже жалеет, что решил всё сделать не по-человечески, как обычные люди делают, а с вывертом. Потому что такой Киришима — горячий, счастливый, сияющий — это что-то новенькое. Это Бакуго может позволить себе вломиться в комнату Киришимы, чтобы отчитать за невыполненные уроки и дать заслуженного пенделя, а Киришима всегда стучится прежде, чем войти. А тут вдруг пришел, и прижимает его к кровати, и дышит жарко в шею, и смеется вместе со «спасибо», и целует в щеку. Правда потом отстраняется чересчур резко, как будто Бакуго его подорвет к чертям собачьим за выходку. — Бро, — шепчет он, чтобы никого не разбудить на их этаже. — Хочу с тобой сегодня поспать. Можно? — Ты от радости совсем сдурел, что ли? — бормочет Бакуго, чувствуя, как начинают гореть кончики его ушей, а сам двигается в сторону, чтобы Киришима смог забраться с ногами. Зыркает сурово, чтобы не надумал ничего. А руки так и чешутся взорвать что-нибудь. — Да просто это так круто, бро, такое всё классное и красивое. Я, если честно, не ожидал, ну, что поздравишь меня и вообще. Я... как бы это сказать… — тараторит он, глядя в потолок. — Еще в младшей школе представлял, что подружусь с кем-нибудь, и друг будет приходить ко мне в гости и оставаться на ночь на днюху, чтобы всю ночь болтать и мечтами делиться. Но так ни с кем тогда и не подружился. Мина не в счет, ее на ночь не позовешь. — Спи давай, не ожидал он, — пихает его Бакуго в плечо, чтобы подвинулся ближе к краю. Жарко ведь. Киришима послушно двигается. — А болтать завтра будем в макдаке, на днюху там бесплатные коктейли дают. И чтобы шарф надел, бестолочь. — Обязательно! Шарф охренительный. Там стегозавр, ты же видел? А, ну да, ты же его покупал. У меня игрушка такая есть, в темноте светится, потом покажу, — выдает он и зевает. — Приду завтра в обновленных кроксах, если, конечно, дождя не будет. Бакуго… — Ну? — помрачнев, тянет Кацуки, представляя себе, как будут выглядеть и без того идиотские красные кроксы — как полный кабздец. — Спасибо. Бакуго ловит на себе его внимательный, теплый взгляд. — С днюхой, Эйджиро, — шепчет он и отворачивается к стенке, потому что сердце опять херачит как умалишенное. А имя само сорвалось с языка, он не специально. Киришима молчит, а минут через десять придвигается, легонечко ткнувшись носом Бакуго в спину, вероятно, думая, что тот уже уснул и не пнет пяткой за самовольство. Бакуго лежит, не шевелясь, боясь спугнуть прикосновение, которое внезапно оказалось до одури приятным. Легкое, ненавязчивое, несмелое. Ему кажется, что он слышит: «Ты лучше всех, Кацуки». И думает: «Ты тоже». Потому что разве есть кто-то, кроме Киришимы, кто может вот так лежать рядом с ним, не бояться его настроения, не шугаться каждого его резкого жеста и не обижаться на грубые слова? Бакуго ведь не умеет по-другому правду говорить. Киришима — смелый, за это Кацуки его уважает. Киришима — камень, поэтому Кацуки любит вставать с ним в пару на практических занятиях. В сердце Киришимы — солнце во время дождя, оно подчас неуверенное, но невероятно теплое. Кацуки ненавидит дождь, но обожает солнце, которое, что бы ни происходило, греет и всегда рядом, преданное и надежное. Он никогда не скажет Киришиме, насколько тот ему важен, но убежден, что значит для Киришимы не меньше, чем тот для него. А еще у Киришимы коленки красивые, и сейчас они легонько касаются его ног. И Киришима зря заморачивается, что он ни фига не популярный — с такими-то коленками и прессом и акульими зубами! Кацуки чувствует, что краснеет. Ему жарко, хотя они даже одеялом не укрылись. Слышит, как Киришима тоже не спит, лежит тихонечко, стараясь не разбудить, и тоже явно неизвестно зачем нервничает, вздыхает периодически, как паровоз. Кацуки вспоминает всё самое занудное, что они недавно проходили на уроках, чтобы поскорее заснуть. Мысли о коленках мелькают всполохами перед глазами, и Бакуго тут же пытается на что-то другое переключиться, чтобы не спалиться из-за стояка, который сам собой не спадет, если он не прекратит думать о чертовых коленках Киришимы. Это так тупо, ведь они просто лежат рядышком, и Киришима вечно «бро» его называет. А Киришиме хочется вопить от счастья, потому что самый-лучший-в-мире-Бакуго рядом с ним, и это самый дорогой, самый важный в его жизни подарок, который он получил к своей днюхе. Ему кажется, что прямо сейчас он сгорит от счастья и стыда — так сильно бьется сердце, так невыносимо хочется поцеловать Кацуки в шею. Просто так, без объяснения причин. В щеку-то уже чмокнул от радости. От этих мыслей неловко и в то же время очень хорошо. Когда они оба засыпают, Бакуго с непривычки ворочается, и Киришима невольно забрасывает руку на него, костяшками пальцев касаясь живота, и Бакуго, дернув плечом, успокаивается. В соседней комнате на разобранной кровати лежит шарф и ждет, когда его повяжут. На улице с каждым днем становится всё холоднее, зато теперь у Киришимы есть подарок, который будет греть его всегда, и он не заболеет, и к новогодним праздникам они с Бакуго непременно что-нибудь придумают, как весело провести их вместе.