Я подожду тебя в лифте...

Палец Антона замирает над кнопкой закрытия двери, когда Попов, промокший до нити, вихрем врывается в холл, приковывая к себе взгляды уже успевших устать сотрудников, здоровается со всеми полуулыбкой и, нелепо пытаясь уложить мокрый зонт в чехол, бежит к лифту. — Спасибо, что подождали, — на одном дыхании выпаливает Арсений и, наконец, поднимает взгляд на собеседника, — Антон Андреевич... Тот самый Антон Андреевич, который и стал причиной ночной бессонницы, утренней поллюции, а в следствие — и этого фееричного появления в офисе. — Опаздываем, Попов. — Да там ситуация такая глупая, — тушуется Арсений, нервно растирая уже и без того алую шею (удивительная особенность: если краснеть, то с головы и до ног). Тут двери лифта сомкнулись, кабина дёрнулась, поехала, снова дёрнулась и вдруг полностью остановилась. — Приехали, — больше рыкнул, чем сказал, начальник и нажал кнопку вызова аварийной службы, — нас слышно? Приём! Вот чëрт! — раскрытая ладонь влетела в стену с мерзким грохотом. — Да ладно, Антон Андреевич, могло быть и хуже. Посидим немного, да достанут нас. — Поразительный оптимизм! У нас сделка, а мы тут посидеть решили! Замечательно, Попов! Просто превосходно! — Но, Антон Андреевич... — Помолчи, Арсений! Не хочу ещё и твои философствования слушать! Антон облокотился спиной о стену и прикрыл свои изумрудные глаза. Глаза, которые были для Арсения самой большой драгоценностью и самым страшным грехом. Глаза, которые с каждым днём всё сильнее тухли и опускались под тяжестью век... Арсений с трудом отвёл взгляд от начальника, которого так безнадежно любил, а потому и поддерживал эти спектакли для безучастной публики в лице своих коллег, стянул с себя тяжёлое от воды пальто и кинул его в угол лифта, где оставил и портфель с зонтом. Поправив прилипшие к лицу волосы, Попов опустился на пол составить скромную компанию своим вещам. — Костюм не жалко? — вяло поинтересовался Антон, о чем тут же пожалел, ведь теперь диалога ему не избежать. Попов такой, как бездомный пёс: случайно оброни кость — вцепится, хоть танком оттягивай — не оторвешь; слово скажи — он десять, промолчишь — он болтать ещё пуще начнёт — не заткнешь. Вечный оптимист и любимец публики, душа любой компании, верный друг и хороший приятель. И невероятный любовник, честно сказать. Уж Антон-то знает. Как никто другой знает. И молчит. Сам тонет и его на дно тянет. А Арсений улыбается только. Слезы-то текут, да под водой не видно. И Антон не видит, а знает, что текут. И тянет-тянет-тянет... Чтобы эта мука никогда не заканчивалась... Чтобы этот огромный океан стал их крошечным Адом... Океан синих омутов напротив... — Его уже ничего кроме химчистки не спасёт. — Что? — Антон только сейчас понял, как долго пялится на Арсения. — Костюм. Только химчистка спасёт. Там такой ливень, я по всем лужам пробежался, насквозь мокрый, — распаляясь, подхватывает Попов и знает — его слушают, его, наконец, слышат! — Утром встал, понимаю — будильник не сработал, — откровенно сочиняет Арсений, — в душ бегу — горячей воды нет, на улицу вылетаю — ливень, за зонтом побежал... Хотя смысл уже какой был? Промок... Насквозь промок... А за зонтом все-таки побежал... Так и не опоздал бы, может, но побежал... — потух Арсений. — Ты ведь не про дождь сейчас совсем, да? — дрогнувшим голосом прошептал Шастун, — не про зонт этот ëбанный?! Тяжёлая слеза сорвалась с ресниц до того, как Антон зажал лицо рукой. Тело бил страшный тремор. Всхлипывая больше не удавалось сдерживать. Арсений, подробно брошенному котёнку, сжался и с испугом поглядывал на Антона, который медленно, обтирая пиджаком пыль со стены, бесформенной массой скатывался вниз. — Антон, — осторожно начал Попов, медленно подбираясь ближе, — Антоша, Тошенька, ну ты чего? Антон прижался к Арсению и беспомощно разрыдался, когда чужие руки бережно коснулись спины. — Я тоже скучаю, Тош... Слышишь? Тоже скучаю... Но мы обещали друг другу быть сильными. Обещали справиться. Помнишь? Рыдания становились сильнее, объятия крепче, а боль острее. Общая боль. Боль, которую нельзя притупить таблетками. Которая режет сердце и лёгкие изнутри, калеча, но, к сожалению, не убивая... Когда, спустя несколько бесконечно долгих минут, буря стихла, Антон встал, и, отряхивая костюм, начал полушëпотом: — Арс, я... — И двери лифта распахнулись. — Жду отчёт у себя на столе. Оксана, что там со сделкой? — И ушёл... Лицо Арсения исказила гримаса боли и отвращения, резко сменившаяся диковатой улыбкой. Страшный хохот заполнял здание. Хохот брошенного, никому не нужного зверька. Зверька, решившего стать клоуном в придуманном им же цирке.