декаданс

      никто не объяснял саше в детстве, почему люди воюют.       михаил юрьевич объяснял, как они это делают, и каждый такой раз саша думал, что ни за что не хочет развязать ни одной войны. и каждый такой раз саша искренне старался из головы выкинуть, что война и так была, что она всё ещё шла — где-то там, не на его улочках, не под его руководством; значит, его пока не касалась.       и он тоже её касаться не хотел. не хотел пачкаться в крови и за чужие жизни ответственность брать не желал.       и столичный титул ему оттого не нужен был. что ребёнку ваша политика? чего ему их жизни в ладошки вкладывать, когда он со своей управиться не в силах?       но михаил юрьевич хмурился и говорил, что ещё ни у одной столицы продержаться без войн не вышло.       саша интерпретировал на свой лад: ещё ни одной столице не удалось выйти без кровавых разводов на руках.       и у него не выйдет тоже, но пока до этого долго, это где-то далеко впереди; пока он имеет полное право прикрывать глаза на уроках «всего на одну минутку», растягивающуюся на все тридцать. пока он может позволять себе не любить математику и ранние подъёмы.       это далеко впереди, но запоминает саша заранее.       только не спрашивает, как потом от вины за чужие отнятые жизни отмываться.       а стоило бы.

***

      никто не объяснял саше в детстве, что нужно чувствовать, когда люди умирают, и как с этими чувствами справляться.       михаил юрьевич объяснял ему, что откуда-то у них появилась эта дурная привычка, от которой они так и не сумели избавиться. саша кивал болванчиком и думал, что пока никто не умирает у него на глазах, это его не касается.       саша понимал, что коснётся однажды — в тот самый момент, когда тяжесть слова «столица» полноценно упадёт ему на плечи одновременно с тем, как кипы бумаг упадут на его рабочий стол. и думать об этом не хотел.       со своей жизнью управляться теперь выходило чуть лучше; управлять чужими по-прежнему не хотелось.       тем более не хотелось их отнимать.       сашу ограждали от вестей о погибших, сашу ограждали от цифр.       от смерти петра алексеевича сашу оградить не получилось.       михаил юрьевич повторяет ему, что люди умирают — все, без исключения, это не такое уж и событие. саша вцепляется слабыми пальцами ему в рубашку и кивает безостановочно, не в силах открыть рот и сказать хоть слово против.       саша не спрашивает, как сдержать слёзы, когда какому-нибудь близкому человеку вдруг придёт в голову умереть.       а стоило бы.

***

      никто не объяснял саше в детстве, что дети не должны чувствовать себя виноватыми за своё существование. справедливости ради, обычно детей и не делали столицами, но он отличился даже в этом.       михаил юрьевич вообще ничего не говорил ему по этому поводу. не рассказывал про то, что саша своим появлением отнял у него и у многих других, до сих пор мрачно поглядывающих на него краем глаза.       саше приходилось догадываться самому. и сдерживать безграничное неясное желание извиниться приходилось тоже — он ведь не хотел, чтобы его строили. и отбирать у них ничего не хотел тем более, но судьба распорядилась так.       он ведь не был ни в чём виноват; просто родился, казалось бы…       саша так и не спрашивает, куда девать удушающее чувство вины.       а стоило бы.

***

      никто не объяснял саше в детстве, что значило быть сильным.       михаил юрьевич объяснил ему бегло, что в его понимании значило быть хорошей столицей; упомянул, что это значило быть и сильным человеком в том числе, и саша задумался. задумался и промолчал, привычно сдержав поток вопросов, чтобы не раздражать очередной глупостью.       понятие предстало перед ним слишком абстрактным. саша повертел его, постарался разглядеть со всех сторон, и лишь в очередной раз вздохнул.       михаил юрьевич был сильным человеком — саша не сомневался в этом ни на секунду. но каким ещё он был?       он не казался заботливым или тёплым — ровно наоборот. когда он смотрел холодно и строго, саше хотелось сделать пару шагов назад и спрятаться в ближайшем тёмном коридоре; саша себе не позволял, каждый раз заставляя себя удерживать идеальную осанку.       он не казался каким-то особенно хорошим даже сквозь призму сашиных розовых очков, бережно лелеемых детской наивностью.       он казался…       саша так и не нашёл ответ тогда.       а стоило бы.

***

      никто не объяснял саше в детстве аспекты человеческих взаимоотношений.       михаил юрьевич объяснял ему, что любой может предать его, всадить нож в спину, не стесняясь, и провернуть его там несколько раз.       саша ещё месяц оглядывался опасливо, когда ему случалось проходить по тёмным дворцовым коридорам. при свете дня беспокоиться не приходилось — тогда за его плечом неизменно стоял михаил юрьевич собственной персоной, успокаивая одним фактом своего присутствия.       он объяснял только то, что люди бывают жестоки. что люди убивают и лгут из своих нужд, и взгляд у него при этом делался каким-то таким стеклянным, что саше становилось не по себе.       но никто не объяснил, что взаимоотношения строятся не только на обоюдной выгоде или подчинении.       а стоило бы.       возможно, тогда саша поймал бы себя на трепетной влюблённости гораздо раньше. и всё равно не нашёл бы в себе сил сделать с ней хоть что-нибудь: она цвела так пышно, что хоть сердце из груди вырви — не делась бы никуда.       а стоило бы, ох, стоило бы…

***

      никто не объяснял саше в детстве, почему его жизнь шла в сослагательном наклонении.       если бы он был умнее, если бы он был понятливее, если бы он был сильнее, смелее и искреннее… если бы он был хорошей столицей.       но он не был.       и это «бы» отравляло ему жизнь.       если бы пётр алексеевич прожил дольше, если бы михаил юрьевич относился к нему иначе, если бы саша смотрел на мир под другим углом, если бы дела не валились карточными домиками у него в руках…       он был бы гораздо счастливее.       но всё шло совсем не так.       саша слишком много слушал окружающих и слишком мало — себя.       и вот этого делать не стоило.

***

      саша находит ответы на все свои вопросы, когда в одночасье ему резко приходится повзрослеть. он смотрит на михаила юрьевича, на пузырящиеся на его щеках ожоги, пропускает его обгоревшие волосы сквозь пальцы — и всё становится понятно.       быть сильным значит уметь защитить то, что тебе дорого.       нельзя не чувствовать вины, зная, что ты мог чем-то помочь.       не получится так легко смахнуть тревогу, когда твоим близким плохо.       не выйдет заставить людей жить в мире и не убивать друг друга за глупые клочки земли. и незапачканным выйти из войны не удастся тоже.       и не любить не получится. совсем никак.       ничего не получается, и это глупое сердце саша из груди вырвать хочет, чтобы не билось, чтобы не отзывалось болью с каждым стуком.       приходится бережно заморозить. сделать вид, что оно каменное, что не разобьётся ни в коем случае, и что кинжал сломается, попытайся кто проткнуть насквозь.       никто не объяснял саше в детстве, как правильно из осколков собрать себя заново. а стоило бы.       но он собирает. учится на практике и собирает трепетно, по кусочкам.       только лёд растопить легко; и саша заменяет сердце на мраморный кусок.       саша учит себя быть сильным и безжалостным. саша вылепливает из доброго некогда ребёнка что-то другое, и розовые очки бьются стёклами вовнутрь.       никому не нужен саша романов и его любовь к искусству, к сладким пирожным и интересным книгам.       нужен санкт-петербург, столица российской империи, холодный и беспощадный к каждому, кто посмеет причинить боль.       и если санкт-петербург сможет защитить михаила юрьевича, не позволить ему задохнуться в пепле ещё раз…       то так тому и быть.

он должен быть сильным. иначе зачем ему быть?