Все, кто не одинок рядом со мной

      Время до назначенного дня тянулось невыносимо долго. Нахрена им нужен был какой-то назначенный день, Нора не совсем понимала. Но Карриан наплёл что-то про то, что в полнолуние стирается грань между миром живых и той стороной, и прочее ля-ля-ля. Карриан ради крупиц этих сведений продрался через такое количество баллад, где все или невзаимно влюблялись, или беременели, или умирали, или всё сразу, что его мнение следовало уважать.       В некоторые дни ожидание Норе даже нравилось. Такая вот тайна, о которой больше никто не знает, предчувствие приключения, покалывание в кончиках пальцев. А в другие дни её всё безумно раздражало.       В последний день перед назначенным — он же последний день перед выходными — всё как-то не задалось с самого утра. Нет, ещё с ночи. Во сне не было Хайшет, но лучше уж бы была. Вместо неё снился какой-то темноглазый мужчина, зливший Нору до белого каления. В конце она заколола его им же подаренным украшением, и красиво спрыгнула на арену с высокой трибуны. Собственная смерть ей снилась подробно и здорово ощутимо.       За завтраком казалось, что они всей семьёй не выспались. Хельм сидел мрачнее тучи, Блэйд клевал носом. Мама их всех даже трогать боялась. Замазала мешки под глазами и побежала на работу.       В автобусе Нора пожалела, что они с Гарриэтом отказались от плана зарезать Блэйда. Младший братишка всю дорогу ныл.        — Она положила морко-овный… А я люблю апельси-иновый…       Да, мама постоянно путала две похожие оранжевые упаковки, тем более, что в магазине эти соки стояли рядышком. Но, честное слово, было бы из чего лепить трагедию!        — А тебе тринадцать, а не пять, — огрызнулась Нора, и отобрала у него сок нахрен.       Настоящая трагедия была в том, что Нора морковный тоже не любила. И Хельм не любил, но он бы выпил со страданием в душе. Поэтому она сок припрятала, решив позже использовать как-нибудь максимально злодейски.       Уроки шли, кажется, по три часа каждый. За окном шёл дождь, что увеличивало скуку раза в три. Дождь не прекратился ни после уроков, ни после подготовки к фестивалю. И когда Нора обнаружила, что зонт она забыла, а Блэйд уже давно усвистал в своём дождевичке домой, и даже Хельм закончил с секцией, дождь не устыдился и не перестал.       Так что Нора устало сидела в пустом классе и злилась на весь мир. На дурацкого брата, и на дурацкий зонт, и на дурацкий парк, который до завтра не просохнет, и хороши же они будут с Гарриэтом! И на дурацкие сны, и на дурацкий праздник, после которого всё это началось.       Нора пнула портфель от полноты чувств. Из расстёгнутого отделения вылетела коробка морковного сока.       Под её злобное рычание в кабинет кто-то зашёл. По счастливой случайности это был хоть кто-то, кто Нору сейчас не особенно раздражал.        — Сок. Морковный, — сказала Сьюзан Гарриэт, глядя на весёленькую оранжевую упаковку у её ног.        — Будешь? — мрачно спросила Нора.        — Ага, — Сьюзан не задумалась ни на секунду. Видимо, у неё в голове было прочно прописано: «Дают — бери, бьют — беги».       Она вставила трубочку в коробку, отпила немного, и вдруг сказала:       — А ты зонт забыла, да? У меня с собой, я сейчас швейный кабинет запру, и можем вместе пойти.       Нора была готова приравнять её к Светлым Шестерым, и может даже к Джейне лично.       По пути на остановку Сьюзан допивала сок, и поэтому зонтик пришлось держать Норе. Она не ворчала, даже мысленно. Она с нежностью думала о том, какая Сьюзан… нормальная. В очень хорошем смысле. Надёжная такая, почти как Хельм.       Вот если бы она к ней пришла, а не к Карриану? Сьюзан бы сказала: «Ага, стрёмные сны. Это твой мозг справиться со стрессом пытается, и решить проблемы, которые ты не можешь решить в реальности, точно говорю». И не предложила бы никаких стрёмных ритуалов.       Сьюзан вдруг замерла на месте. Они дошли до остановки, а Нора даже не заметила.        — До моего автобуса минут десять, — сказала Нора.       Сьюзан тут же откликнулась:        — Я подожду.       Ждать-то ей никакой нужды не было. Нора прекрасно себя чувствовала под козырьком остановки, да и дождь уже не лил так уверенно, скоро должен был кончиться. Но Сьюзан стояла рядом, гнула трубочку от сока, и всё не выкидывала упаковку. И всё не решалась что-то сказать.        — Слушай, — наконец не выдержала она, — ты не грусти. Если ты устала, и нужна помощь какая, ты скажи. Я сама занята, но знаю, кто свободен. Или Карриана припряги, не стесняйся. А если это он тебя расстраивает, ты сразу говори, я ему задам!       Нора удивленно захлопала глазами. А Сьюзан почему-то покраснела — по-Карриановски, кончиками ушей, — и наконец плюхнула пачку в мусорку.       Что-то происходило. Что-то хрупкое, незаметное, недолговечное — как водяная взвесь в воздухе. Даже такая толстокожая злодейка, какой была Нора, не могла это не почувствовать. Поэтому она очень постаралась не засмеяться.        — Не-ет, он меня не расстраивает, я правда просто устала, — заверила Сьюзан Нора. — Я… Скажем так, я чуть-чуть волнуюсь по поводу стрёмной хрени, которую мы задумали.        — Да всё у вас получится, — уверенно сказала Сьюзан. — Вы ж такие заразы, мёртвого из могилы достанете!       И затем случилось три вещи.       Из-за поворота показался автобус, который должен был отвезти Нору до дома. Тучи внезапно разошлись, разорвались под лучами солнца, позолотившими волосы Сьюзан.       А Нора… Нора всё-таки рассмеялась. Беззаботно, радостно и звонко.