и все твои печали под черною водой

когда ты пытаешься склеить вазу, которую разбил, она больше не сможет быть такой же красивой, как раньше. хэ сюань знал это и ожидал подобного, хотя и был мало к этому готов. ломать и рушить всегда легче, чем строить снова. но сейчас, осмысливая снова и снова все, содеянное им, он не может сказать точно, так ли легко ему было ломать. а самое главное — понравилось ли. ши цинсюань, воистину, был удивителен. полная копия своего брата, только при этом совершенно иной. это угнетало и пугало, но с другой стороны вселяло надежду. братья ши имели удивительную способность — забирать все, что дорого, забирать облегчение от мести и забирать победу и покой, которого так давно хотелось. ещё совсем недавно демон чёрных вод планировал заснуть и никогда больше не проснуться. что он делает сейчас? ждёт, когда это хромое недоразумение приготовит еду. ши цинсюань готовил плохо, это было известно ещё с тех пор, как хэ сюань скрывался под личиной мин и. вообще-то, у ши цинсюаня никогда не было нужды готовить после его вознесения. до этого... наверное, была. хэ сюаню никогда не хотелось вникать в подробности его жизни до вознесения. тяжело было признаться самому себе, но демон боялся, что когда-нибудь, узнав слишком много, он почувствует сострадание. он пожалеет его, того, кого нельзя жалеть. ши цинсюань и сам мало рассказывал о том, как он жил, будучи обычным человеком, но когда все-таки внезапно говорил что-нибудь, "мин и" предпочитал заткнуть его, чтобы ненароком не почувствовать к нему... что-то, что нельзя было к нему чувствовать. но хэ сюань, все-таки, почувствовал то, что нельзя было чувствовать к своему главному врагу. к тому, кто забрал у него все. к тому, кто так жестоко и у всех на виду распоряжался чужой судьбой и умудрялся издеваться даже после этого. у него были лёгкие прикосновения, такие дразнящие, будто он делал все это нарочно. хэ сюань мог только злиться: постоянно задыхаться от собственной ненависти, каждый раз сдерживая в себе желание свернуть этому мерзкому самозванцу шею. ничего, однажды ты ещё поплачешь. ничего, однажды ты получишь все то, что должен получить. ничего, однажды я ещё восторжествую над тобой. но ужас в лазурных глазах навсегда забрал у него торжество. хэ сюань не получил ни покоя, ни освобождения, ни радости. хэ сюань ничего не получил даже после того, как сделал все то, о чем так давно мечтал. все чаяния его разбились об этот полный ужаса взгляд, и тогда он понял для себя одну страшную вещь: он никогда не хотел этого. он всегда боялся этого. всегда боялся страха в этих глазах. ши цинсюань забрал у него все. забрал родных, близких, счастливую судьбу. ши цинсюань забрал у него верность себе. ши цинсюань забрал вкус победы. забрал покой. забрал все, что только мог забрать. у хэ сюаня больше ничего не было, и теперь, кажется, он забирал его самого. беспощадно. сейчас он стоял над бурлящим горшком, напевая одну из своих дурацких песенок, и забирал хэ сюаня по крупице.

"я волны ласкаю и песни пою, и пену морскую для друга храню, я жемчуг лелею, пучину дразню, и я печаль его хороню"

хэ сюань фыркает, складывая руки на груди и отворачиваясь. — что такое? — не отрываясь от горшка, будто боясь, что если он отвернется хоть на секунду, суп из него убежит, спрашивает ши цинсюань. — ты вечно находишь самые глупые песни из тех, что только могут быть. бывший повелитель ветра усмехается: в его согнувшейся фигурке дрожит беззвучный, невинный смех. это раздражает, о, небеса, как раздражает. — мне кажется, эта песня могла бы тебе понравиться! — уж точно не из твоих уст. — разве я плохо пою? хэ сюань вынужден признать, что нет. голос бывшего небожителя звучит довольно приятно и мелодично. он часто пел раньше... когда ему было особенно весело. это с ним бывало часто, потому и пел он почти что каждый день. дело было не в том, что пел он плохо. дело было в смысле этой песни. на то, что произошло между ними, на их теперешние отношения, это ложилось просто ужасно. даже смехотворно. — мне просто не нравится эта песня. кажется, этот ответ устраивает ши цинсюаня. он кивает, наконец, отходя от горшка и поворачиваясь к демону. его лицо, как всегда, расслабленно и любопытно. нет ничего на свете хуже, чем смотреть в его глаза. хэ сюань избегает этого всеми силами, но не хочет показать своей трусости, потому все-таки смотрит на него в ответ. вьющиеся волосы собраны в хвост. они все такие же, только вряд ли сейчас настолько же мягкие, как раньше. и в его взгляде по-прежнему нет той искры, которая была всегда раньше. — когда я был маленьким, я весь день обычно проводил дома и пытался готовить что-нибудь для меня и брата, который поздно возвращался домой. он ненадолго замолкает на слове "брата", но быстро продолжает, и теперь в глазах его читается словно вызов. хэ сюань поводит плечом, выражая свое равнодушие. — наверное, я всегда готовил не слишком хорошо, но мой брат всегда ел. и даже когда мы познакомились с тобой, ты тоже ел мою еду. — это не слишком хорошее мерило. я ем все. — не стряпню его высочества. — это единственное исключение. — я рад, что у меня, все-таки, лучше! хэ сюань ничего не отвечает. отходит к окну, всматривается в происходящее за ним. ветер перекатывает по дороге опавшие листья, пасмурно, серо. место, в котором они остановились, находится на окраине большой деревни, и сейчас здесь туда-сюда снуют люди, ездят повозки... хэ сюань давно не был в столь оживленных местах. не величественные и пафосные дворцы небесной столицы и не чёрные ледяные воды. это было похоже на что-то такое отдалённое и почти забытое... на его родной дом. — а ты любишь готовить? — внезапно спрашивает ши цинсюань, — мы с тобой столько знакомы, а я, если честно, никогда и не задумывался об этом... я пробовал твою еду, и она была довольно вкусной! ты когда-нибудь занимался этим? хэ сюань потирает виски: голова ужасно разболелась от его постоянных разговоров. он успел забыть, что это такое, за год. ши цинсюань трещал постоянно. издавал слишком много шума. иногда его хотелось убить на месте просто за то, что под ним скрипит пол. — я просто учился у своей матушки когда-то. ши цинсюань отводит взгляд первым. он поспешно отворачивается обратно к горшку, вжимая голову в плечи. по его лицу всегда можно было понять, что он чувствует, и сейчас хэ сюань успел увидеть на нем стыд и сожаление. — извини. мне очень жаль. но демон игнорировал его извинения. что они могли поменять? зачем бывший повелитель ветра извинялся? от этого не будет никакого прока. хэ сюань поморщился, нахмурил брови и через некоторое время продолжил. — моя матушка готовила просто невероятно вкусно. она была такая шумная, часто, бывало, ругалась на моего отца. но больше в шутку, у неё просто была такая забавная манера общения. а мой отец был очень спокойным и добрым человеком. она ругалась, он — стоял и улыбался ей. он был уважаемым мужчиной и многому меня научил. именно благодаря нему я заинтересовался математикой. моя сестра с ранних лет научилась прекрасно шить. она мечтала вырасти и шить одежду госпожам на заказ. она когда-то сшила мне прекрасное голубое ханьфу, в нем я пошёл сдавать национальный экзамен. он говорил это просто. без злости. без обиды. он не закладывал в это ничего плохого: память о его близких была свята, и её нельзя было мешать с жаждой мести и отчаянного гнева. ему нужно было... рассказать о них. у него всегда была потребность рассказать о том, какими они были. как они любили его. какими светлыми они были людьми. как они были талантливы. он любил их. он не мог вспомнить их лиц, не мог вспомнить их голоса, но он все ещё любил. они были людьми, о которых должны были услышать. сейчас, говоря о них цинсюаню, он только был ещё глубже разочарован в себе: расскажи об этом кому угодно, но не ему. не ему. но почему не ему? хэ сюань знал, глубоко внутри себя знал: тот не был виноват в их смерти. пускай он просто послушает о них. ши цинсюань снял суп с огня, отвернувшись. его движения были медленными и нервными, казалось, он боялся издавать шум, пока хэ сюань говорил. боялся сбить его. боялся показать свою реакцию. хэ сюань знал, что ши цинсюань плакал. — а твоя... — она была такой храброй. очень бойкой. она играла на гуцине и знала очень много историй и сказок. иногда она рассказывала мне их перед сном. я спрашивал у нее: "откуда такие удивительные истории? я прежде их никогда не слышал". она ответила мне: "я сама их сочиняю". плечи ши цинсюаня дрожали. он постарался расслабить их, опустить, но они тут же зажимались снова. он поставил горшок на стол, все ещё стоя спиной к хэ сюаню, мимолетно утер слезы рукавом ханьфу. — они были прекрасными людьми. его голос дрожал. — мне жаль, что... — нет, — серьёзно прервал его хэ сюань, — не желаю слушать что-то пустое. он помолчал немного, до последнего не желая произносить это вслух, но затем все-таки сдался сам себе. — они бы этого не хотели. лучше расскажи что-нибудь тоже. ши цинсюань удивлённо замялся. — я говорю тебе, они бы этого не хотели. они бы решили, что ты не виноват. они бы рассудили, что нет вины у того, кто ничего не знал. ши цинсюань хотел было робко возразить, но хэ сюань снова прервал его. — пока ты будешь топить себя в вине и сожалениях, у тебя ничего не выйдет. пока ты будешь топить себя в жажде мести, у тебя ничего не выйдет. ты хочешь вознестись, а значит, ты должен принять, что я тебе говорю. он говорил так, будто ему было все равно. наверное, на самом деле примерно так и было: ему должно было быть все равно на ши цинсюаня. но он заметил, к своему стыду, что вкладывает в это больше, чем ему бы хотелось. ши цинсюань ронял слезы, пока разливал суп по тарелкам. хэ сюань чувствовал, как голод сжирает его желудок, запах еды сводил его с ума, и как только перед ним была поставлена тарелка, он тут же накинулся на еду. ему было все равно, что она недосолена, что мясо недоварено. он разделался с едой за пару минут. они ели молча. хэ сюань пытался заглушить бешеный голод, ши цинсюань копался в тарелке и продолжал плакать. голод, голод, голод. хэ сюань налил себе ещё супа. голод не уходил. все сильные эмоции хэ сюаня заменялись голодом. так было уже очень давно. вместо боли, вместо радости, вместо всего на свете — голод. ловушка его собственного сознания, облегчение собственной участи. хэ сюань умер с чувством голода. хэ сюань был обречён чувствовать его постоянно. какую эмоцию он сейчас заменял? хэ сюань не знал. он опрокидывал в себя порцию за порцией, ши цинсюань беззвучно плакал.

волны чёрных вод сочувственно качали головами.

— хорошо! — едва ли не завопил ши цинсюань, вскакивая из-за стола, — я расскажу тебе, как однажды в детстве чуть не спалил кухню!

волны чёрных вод громко засмеялись своим тяжёлым, низким голосом.

хэ сюань чувствовал себя так, словно был в небесной столице. он ел, и ел, и ел. под ухом жужжал ши цинсюань.

все было так, как прежде. только теперь он не скрывался под чужим обликом. только ши цинсюань больше не был небожителем.

но суть так и не поменялась. всё оставалось прежним.

и солнце было на небе, и чёрные воды смеялись над своим хозяином. и жизнь продолжалась.

и четыре урны стояли в тихом безмолвии во дворце.

чудовище чёрных вод уже второй день не зажигало им благовоний.