Русалочка

Наблюдение, эксперимент, измерение, моделирование. Методы исследования звучали не так воодушевляюще, как в детстве. Один поход в океанариум изменил жизнь Минхо навсегда. Синий свет в темноте и стекло, которое отделяло его от иной формы жизни. Комната с того дня была заставлена энциклопедиями, ноутбук был завален научными статьями, а на самой крышке устройства красовалась глянцевая наклейка кита, неприятно скрипящая при соприкосновении с рукой. Далее университет, диплом с отличием, похвала преподавателей, отличная характеристика – всё по стандартам заветной мечты и счастливой жизни, прямо как и желали все родственники на Рождество и дни рождения. На работу оторвали с руками и ногами. В исследовательских центрах, обычно, хватало океанологов за глаза, но его позвали. Он сопротивляться не стал – даже наоборот, бежал сам, сверкая пятками. Кажется, вот она – жизнь мечты. Работаешь там, где хотел, зарабатываешь достаточно, чтобы обеспечить себя, всю свою семью и даже дальних родственников с севера, а дома всегда ждут три любящих и пухлых кота. Но первый год он особо ничего, кроме бумаг, и не видел. Да, исследования, вечные сравнения, но так хотелось чего-то масштабного, стоящего, прям как в передачах по телевизору или в статьях на научных сайтах. Желание посмотреть на то, о чём говорили все ветераны центра, росло в геометрической прогрессии. Ведь в жизни он видел лишь одного мёртвого кита и дай бог морскую черепаху, но это так мало. Сколько существ обитает в океанах и морях, сколько неизученного и неиследованного от головы до пят там есть. Возможно, если бы у них были в то время такие проекты, то Ли чувствовал бы себя редактором условной Википедии, записывая данные в блокноте, или, на край, разрушителем мифов – он бы смог опровергать все ложные суждения в интернете с очень умным видом. Но так он видел со стороны тех самых ветеранов труда – наверняка, вся эта кухня только выглядит так, а на деле там лишь раза в три больше бумажек, только на судне. Смена обстановки, но не обязанностей, проще говоря. Но в начале года его жизнь начала стремительно меняться. На совещании, помимо разговоров о бесконечных отчётах, выяснений того, кто же сломал единственную кофемашину, и возмущений по поводу того, что кто-то у кого-то вечно ворует еду, объявили об экспедиции. Минхо, мирно посапывающий под ругань коллег с прикрытыми глазами и лишь делающий вид, что он максимально заинтересован в разговоре, моментально оживился. Даже выпрямил спину и поправил плечи рубашки, надеясь, что начальство не заметит того, что он её сегодня впервые не погладил. — Господин Ли, мы можем положиться на Вас в этом деле? Голос начальства забил набатом в голове и отразился эхом в стенках черепа. Он даже не успел понять, как активно закивал, а после совещания на скоростях подписал все требующиеся документы и на каждом из них поставил не особо ровную подпись. Официально, мечта сбылась. *** — Ну что, теперь и ты у нас делом займёшься? Вещи собраны, коты оставлены под чутким присмотром родителей, сигареты поделены с коллегой. Крис, из всех присутствующих в исследовательском центре, всегда эмпанировал ему гораздо больше, чем остальные. Он всегда мило беседовал с ним, пусть и был порою чрезмерно общительным, но не наглым или приставучим. С Чаном было интересно общаться. С его слов Ли удалось много узнать об Австралии и существах, обитающих там, даже о людях он разузнал достаточно со слов этого улыбчивого австралийца. — Да, наконец-то буду как все нормальные люди, работать, а не в бумажках копаться.. Минхо тяжело вздыхает и не прекращает поправлять волосы, не беспокоясь о том, что они тоже пропахнут дымом от сигарет, как и руки. Нервничает. Сигарета словно бесконечная – или он уже не успевает замечать, что выкуривает одну за одной, ведь пачка стремительно пустеет. У него в сумке лежит ещё три, но он не уверен, что этого хватит. На нервах он точно способен выкурить целую табачную фабрику. Наверное, будь у него такая возможность, он бы точно это сделал. — Да ладно тебе, дружище! – Кристофер поддерживающе похлопал его по плечу сильной ладонью. Медвежья лапа, больно ведь, – не кисни давай. Нам на борту такие не нужны, всю энергетику испортишь! Давай, выше нос. Морской воздух на палубе нежно ласкал лицо. Ветер был, словно женские руки, мягкие и прохладные. Не материнские, те тёплые, почти горячие, но в то же время какие-то будто бы знакомые. Возможно, он слишком много сейчас думает. Ему сейчас только все лишние мысли сбросить остаётся, а он всё о ветре, да о женских руках. В писатели надо было идти, а не в океанологи, им можно много-много думать. Минхо нельзя, он так больше нервничает. — Хорош на волны любоваться, насмотришься ещё так, что от них тошнить будет. Давай, прыгай, – Бан ждёт его на палубе, озаряя лучезарной улыбкой, пока за его широкой спиной проясняется солнце, что уже садится за горизонт. А вдруг оно не выдержало натиска перед Крисовой улыбкой и добровольно покинуло своеобразную дуэль? – добро пожаловать на борт. Чувствуй себя, как дома. Думаю, после хотя бы одной успешной экспедиции, тебя будут отправлять и в другие. Начальство это любит. Да, Чан говорил очень много. Необъяснимо много болтал, порой мог нести откровенную чушь, а иногда рассказывал что-то заумное, не всегда реалистичное, но интересное. Это были те случаи, когда Минхо абсолютно ничего не понимал из разговора, но всё же старался вникнуть. Было ощущение, что он слушает не теории о заговоре всего живого, основанные на шутках, а какую-то научную передачу про квантовую физику. Волны были беспокойными в ту ночь. Он всё старательно что-то записывал, выписывал и по-прежнему очень много думал. Вроде бы и запретил себе это занятие хотя бы на ночь, но не мог остановиться. Желание запечатлеть всё, что видел перед глазами, не оставляло его в покое весь тот промежуток времени, что он находился здесь. В груди почему-то что-то сжималось. Тревога нарастала. По-хорошему, ему бы стоило пойти спать в каюту, дождаться утра, но он продолжал стоять у края, как вкопанный. В темноте волн показался плавник, разрезающий воду на поверхности. Рука сама потянулась к ручке, начиная вырисовывать очертания увиденного. Корабль качнуло в бок. Морской ветер больше не гладил нежно щёки, не ласкал холодные тощие ладони. Вода заполняла лёгкие стремительно, перекрывая кислород. Он был полностью обречён. *** Лёгкие хлопки по щекам вернули его к жизни. По ощущениям прошло всего лишь несколько секунд, но он уверен, что на самом деле гораздо больше. Его выбросило на берег? Он действительно был жив сейчас, и это не его предсмертные бредни? От мыслей отвлекло лицо. Аккуратное, по-нежному лёгкое и недоумевающе. Перед ним сидел парень, тормошащий его до этого своей худощавой ручонкой. Его волосы были похожи на волны – волнистые, кучерявые, как клубы морской пены. А глаза такие, как два стеклянных шарика. Глубокие, блестящие, сияющие на солнце, и до того добрые, что Минхо показалось, словно перед ним сидел ребёнок. Незнакомец загадочно молчал. Исследовал глазами с головы до пят. Возможно, он оказался здесь абсолютно случайно и вообще не хотел участвовать в этом всём, так как буквально через пару минут, прошедших, как часы, поднялся на ноги и принялся ходить вдоль берега, собирая ракушки. Ли не успевал понимать, что происходит. Он был абсолютно чужой здесь, абсолютно один. Здесь не было никого из тех, кого он знал, и не было ничего из того, с помощью чего он мог бы с кем-то связаться. Обречён, вновь, но уже в другом месте. Определённо, он сам себя убивает и ведёт на худшее. Перед глазами появились худощавые пальцы. Парень по-прежнему молчал, но, поняв, что ему непонятно, что от него требуется, принялся рыться в собранных ракушках. Две необычайно красивые ракушки предстали перед ним. Похоже, незнакомец предлагал ему выбрать? — Вот эта, – Минхо ткнул в самую красивую, что мальчик держал в левой руке. Тот удовлетворённо улыбнулся, активно закивав. Они долго молчали. Ли даже казалось, что они подслушивают разговоры рыб в воде, не произнося при этом ни слова. Время тянулось долго, словно бесконечно сыпался песок в часах. Парнишка подсел к нему незаметно. Не заметив реакции на себя от чужака, он внезапно ткнул его в грудь. Аккуратно, но в то же время так чётко. Затем поводил кончиками пальцев по собственной ладони и посмотрел в глаза, ожидая ответа. Минхо не понимал, что от него требуется, поэтому начал мозговой штурм. Палец в грудь – "ты".. А пальцы, проведённые по ладони? Не получив ни одного слова в ответ, кудрявый незнакомец повторил проделанные действия с самим собой, а после принялся писать на песке пальцем. "Хан Джисон" – он успел разглядеть на песке имя, прежде чем всё написанное смыло водой, навсегда теряя надпись в промежутке времени. — Имя, значит? Меня зовут Ли Минхо. Хан наклонился к нему и пристроил руку возле уха, прося повторить. — Ли-Мин-Хо. Тот кивнул, ярко улыбаясь. Значит, он слышит, но не может говорить. Раз уж они здесь вдвоём, теперь знакомы, то им придётся как-то коммуницировать. Вопрос только в том, как они это будут делать, если он сам на языке жестов, и то, интуитивно, может сказать лишь "я" и "ты". Это будет сложно – им обоим придётся учиться. Да, много и долго, по крайней мере до того момента, пока его не заберут отсюда. Раз уж жизнь так распорядилась, то придётся принимать этот опыт. Джисон внезапно поднялся и взял его за руку, начав тянуть в сторону. Пришлось вставать и плестись за этим очаровательным парнем, похожим на цветок. Ромашки, возможно, подходили бы ему лучше всего. Но здесь они совсем не росли, так что, тот мог и не знать о таком растении. Наверное, в его жизни были одни ракушки? Хан отвёл его в свой дом. Приютил, дал постель, еду и, фактически, стал его семьёй на ближайшее время. Скрывать своё увлечение Джисон не собирался, даже наоборот. Кажется, ему требовалась некоторая помощь, из-за чего он начал тыркать озадаченного Минхо. Все его руки были в мелких царапинах и порезах – вероятно, рамы для картин, которые он украшал, никак не поддавались должной обработке ножом в его руках. Помогать Джисону было в удовольствие. Он совал свою любопытную мордашку везде и всегда – сидел рядом, выглядывал из-за спину, внимательно следил за происходящим своими глазами-бусинками, больше похожими на чёрные жемчужины. Хан был драгоценным. Мягким душой, нежным, отзывчивым и таким, через край добрым. Он был готов помочь даже самому крошечному крабику, запутавшемуся в водорослях после шторма. Или чайке, застрявшей лапой между веток дерева. Или людям, что, на удивление, не воспринимали его помощь как должное. В голове у Минхо был сплошной мозговой штурм – почему люди, коих было здесь не так много, всего несколько семей, были так необычайно добры? Возможно, именно из-за того, что их мало, и они вынуждены держаться все вместе? Или из-за маленького количества населения оно просто не успело прогнить всей человеческой беспомощностью? Может и так. А может здесь, как где-то там, далеко, где его никогда не было, много людей и все они тоже, такие же добрые. Всё в его мечтах, конечно. Всё там, где его нет, и никогда не будет. Хотя, здесь тоже хорошо, хотя он здесь есть. Относительно хорошо, относительно так, как он мог бы себе представить. Но чего-то, естественно, не хватало. Он попал сюда не по своей воле, поэтому не хватало дома, своего красного чайника, давно покрывшегося накипью, и котов. Маме наверняка скажут, что он просто задержится на неопределённый срок. И, скорее всего, никогда больше не возьмёт трубку. *** Минхо абсолютно потерял счёт времени. Потерял осознание того, что он не дома, понятие того, что за далёкими просторами океана есть его дом, есть его кошки, есть его мама и коллеги. Пока у него был лишь Джисон. Стеснительный, но чуткий и славный Джисон, с которым он делил кровать каждую ночь, отдавал свою половину одеяла и нежно целовал в лоб, пока тот спит. Он не сразу понял, когда с борта корабля ему начала махать знакомая рука. Большая, тяжёлая, но родная. — Нашёлся! – Крис заключил его в крепкие объятия, как только сошёл с корабля. Почти задушил его любовью, после чего, в дополнение, ещё и приподнял. Ли, безусловно, чуть не сблевал свои кишки наружу, но умело сдержался. Почувствовать ногами землю было сейчас действительно благодатью. — мы думали, не найдём уже.. Ты просто исчез с корабля тогда, совсем. Мы искали тебя.. Два месяца. Нам пришлось врать твоей маме, что ты всё ещё жив, пока мы не собрали достаточно доказательств того, что ты умер. Но ты.. Жив-здоров, как я погляжу, а? — Ну.. Да, как видишь, – Минхо было тяжело не расплакаться. Кажется, он был совсем на грани. Прямо как на краю пристани, где-то там, фактически глядя смерти в глаза. — Значит, завтра утром отправляемся домой. Думаю, ты рад? – Чан выглядел счастливым. Словно нашёл кого-то из потерянных родственников, хотя они не были даже лучшими друзьями – максимум приятели, напарники. Ничуть не больше, но и не меньше, раз уж на то пошло. Ли только предположил, исходя из этого, что Крису свойственно привязываться к людям за короткий промежуток времени. Кажется, он и сам был таким – если не в студенческие годы, так в глубоком детстве точно. В голове всё было смутно, воспоминания как в тумане, но в то же время несколько чёткие в определённых местах. Да, он определённо скучает по тому времени. Времени, когда ещё ничего не играло роли. Было важно лишь то, что мама рядом, а бездомная кошка накормлена. — Да, я.. Я рад. Правда, я счастлив, что смогу вернуться домой, – тяжёлый вздох отражается в голове как что-то неправильное, будто притворное. Улыбка на лице усталая и тяжёлая, а мысли, как старые проводные наушники, отвратительно спутанные в узлы. В голове не укладывалось. Он жил здесь всё это время, спал и ел, прямо как дома. Только это место не было ему домом – оно было местом, где он мог на время укрыться и спрятаться, чтобы потом уйти. Уходить было так больно и странно, ощущение вины не покидало его. Ему казалось, что он оставляет Джисона одного, предаёт его. Но разве, Хан не мог справиться один, как делал до этого? На вид ему было около восемнадцати лет, и жил он здесь в одиночку. Наверняка, у него были родители, но в какой-то момент времени он остался один, как песчинка. Маленький, возможно, очень хрупкий и бесконечно нежный. Он справлялся сам. Без его заботы он точно ничего не потеряет – думалось в голове. Но тогда в чём заключается это чувство вины, щемящее сердце? Отвратительно перекрывающее горло, выцарапывающее в груди уродливые шрамы и барабаном бьющее по черепу. Он так и не понял. Похоже, и никогда не поймёт. Многие чувства остаются для него непонятными в этой жизни, и от этого ощущение беспомощности и неизведанности лишь сильнее, больнее и ярче. Оно похоже на маленькую собаку, громко лающую и дюже кусающуюся. Джисон нежно улыбался ему сегодня. Ярче, чем раньше. Его улыбка была похоже на сердце, которого, по ощущениям, у него самого не было. И это сердце никогда больше не будет по нему трепыхать после того, что он ему скажет. — Хани, жемчужина моя, прости меня..– Минхо садится перед ним на колени. Слёзы крупными каплями скапливаются у его глаз, готовые вот-вот упасть с длинных ресниц. Он падает лицом в его колени и виновато шмыгает носом. Тёплая рука Хана гладит его по волосам нежно и обеспокоенно. Джисон не слышал разговора, и от того он кажется сейчас таким беспомощным, ничего не понимающим ребёнком. — Мне придётся уехать. Завтра утром.. Я не знаю, когда ты увидишь меня снова, – слеза, как бриллиант, блестит на свету, обжигая щёку. – извини. На постели лежит брошенная книга. В ней текст "Русалочки", той самой, полной жестокой реальности, отличной от диснеевской интерпретации. Джисон вцепляется в него крепкими объятиями и не хочет отпускать. Мотает головой быстро, практически плачет, шмыгает носом громко, болезненно. Ли не может его оттолкнуть от себя. Ему слишком больно, в душе скребут некормленные кошки и воспоминания обо всём хорошем, что было за этот промежуток времени. Он целует его. Нежно, мягко, но в какой-то момент напористо. И уже Хан делает то, на что не решался он сам. Сопротивляется, отталкивает, мотает головой и жмурит глаза, а после смотрит так несчастно и беспомощно. В его груди всё сворачивается, как прокисшее молоко, но он ничего не может сказать. Его руки словно онемели, он не мог связать мысли в голове. Совсем не осталось сил оттолкнуть снова. Он будто был заперт в клетке с Минхо, неспособный сбежать. Тёплые руки старшего исследовали его тело нежно, но очень активно и с некой агрессией. Джисон не узнавал того человека, с которым прожил здесь так долго, которому помогал и давал свою любовь. Больше объятия и лёгкие поглаживания не казались такими приятными – от них было мерзко, противно, до мозга костей тошно. Он был бессилен сейчас. Мог только плакать и вертеть головой, которую быстро останавливали для поцелуя. Ли хотел так попрощаться. Оставить след, запомниться, но сделал лишь хуже, думая, что их мысли сходятся на все сто. Незаправленная кровать кажется персональной тюрьмой. Руки, выводящие узоры на худой спине, не ощущаются вновь такими родными. Теперь они чужие, как тогда, в самый первый день. Потерянное доверие встаёт комом в горле и выступает слезами на глазах. Вся подушка пропитывается холодными, солёными слезами. Противными, обессиленными, никак не теми, что были ночами. Не теми горячими, обжигающими щёки. Было больно. Минхо растягивал его на скорую руку, быстро, агрессивно, не давая привыкнуть. Он бил руками подушку, рыдал и мычал, но старший не замечал всей той боли, что приносил ему. Даже не физической, больше душевной, той самой, бесконечно ужасной. От которой в глазах стояла темнота, а в груди был самый настоящий шторм. Хан даже не знал, что человек, прекративший внутри него стихийное бедствие, его же и вернёт. Так обидно. Он не замечает, как, теперь уже чужая, рука опускается на его шею. Медленно, как змея, оплетает её пальцами и резко сжимает. Минхо душит, целует в затылок обманчиво нежно. Тело обмякает со временем, и только тогда Ли его отпускает. Джисон не может двигаться, не может даже обернуться и посмотреть на того, кто так жестоко его предал прямо сейчас. Он чувствует липкость сзади и ему мерзко от своего состояния. Противно до визга, который слышен лишь в его голове, который не услышит никто и никогда. На Рассвете Минхо уже не было. Из его вещей остались только рубашки. Всего несколько, которые Хан забирал и носил некоторое время сам. Сейчас же их даже на тряпки пускать не хотелось, но и выкидывать.. Жалко, как будто. Но эти вещи пахли абсолютным предательством. Имели запах насилия и той боли, что причинил ему некогда любимый человек. Закат удивительным светом переливался в отражении моря. Будто облитая солнечной краской, вода впитывала в себя её, становясь произведением искусства, неповторимым творением природы. Морской бриз гладил щёки и развевал волосы. Так хотелось посмотреть немного подольше, подождать совсем чуть-чуть, отпустить обиду по ветру. Но он уже решил. Жить с этой болью он явно не сможет, как и отпустить её – она слишком тяжела, чтобы просто уйти. Тело разбивается о волны, как о скалы. Прямо как в книжке, перечитываемой много раз, превращается в морскую пену, становясь одним целым с морем. *** — Умер?.. – Ли не верит словам местных жителей. Не верит пустоте в маленьком доме и давным давно заброшенным рамкам с ракушками. Это всё ложь, неправда. Вот сейчас он проснётся, и ему точно скажут, что Джисон его простил и долго ждёт, продолжая нанизывать гребешки на леску для ожерелья. Но сколько бы он себя не щипал, не бил по щекам, заставляя очнуться, пустота не исчезла. Кажется, море стало солёнее от его слёз, а в тишине, среди волн, слышался тихий плач.