Хрупкие мотивы

      Кожа Морфея плавится под горячими пальцами Коринфянина, вминается под давлением и расцветает медово-красными подтеками. В этот час и эту минуту он ваяет облик Бесконечного, и ничто на свете не заставило бы трепетать его песочное сердце сильнее. Коринфянин чувствует, как нагретые его собственными губы мажут след от щеки до уха и издают облегченный выдох. Улыбка чертит на лице кошмара тонкий разрез.       Морфея неплохо бы заставить пострадать еще немного, сдавить коленями его изнывающий член, отказать в ласке, отвести взгляд, словно в комнате есть что-то важнее и прекрасней, но Коринфянин не хочет делать из него мученика. Сон, его дорогого создателя, нужно не наказывать, а топить в сладости.       Томных вздохов, пойманных губами, шлепков, разрывающих тишину между двумя телами, расфокусированных темных глаз — все еще мало, но это больше, чем Коринфянин хотел получить за раз. Он проводит по члену рукой раз, другой и кончает.       Обескураженный и злой он открывает глаза в Яви.       Зевает за очками обоими ртами и усмехается, не смотря на водителя. Тот исходится на него слюной, но послевкусие от сна с участием Морфея перебивать не хочется. Коринфянин приказывает остановить у старой прачечной и идет дальше пешком.

***

      Его настигают в Берлине. Это одновременно быстро и нет. На языке прокатывается ощущение обмана. Заговора. Будто Сон специально медлил, чтобы дать ему вкусить плод свободы, слизать с пальцев желанное ощущение человеческой незначительности в пределах вселенной, своей заурядности в сравнении с талантливыми писателями и музыкантами. Словно это чувство гонки, желание стать таким же поглощенным вечной борьбой со временем и старостью, (как и нежелание проигрывать другим в стремлении тоже стать творцом, закрепиться в мире, тоже создать что-то живое из мертвого камня) было всего лишь приманкой. И механизм прищемил его за нос. Несправедливо. Унизительно. Обидно.       Коринфянин глотает ком и кривит губы, пытаясь молить о пощаде. Пусть Сон заберет его в Грезу, не в Пустоту. Он сможет спрятать эти чудесные воспоминания так глубоко, что будет не в состоянии сам найти, но пусть они останутся. Пусть забытые, но не рукой Творца, а его собственной памятью, словно у него тоже есть право выбора. Право иметь что-то свое (ненавязанное).       Коринфянину хотелось ощущать всполохи своего восторга человеческой жизнью в передышках между переходами от одного сновидца к другому. Это было его тайным желанием. Просьбой, переходящей границу, просьбой, в которой ему откажут, которую он не должен озвучивать Сну. Но он все равно пытается. Но все что исходит из его ртов в этот момент — шипение и кровь.       Он сжимает дрожащие губы и кладет очки на землю.       Если есть хоть что-то справедливое в этом постыдном мире, то пусть он страдает также.       Шоу стихает.       Песчинки собираются в Коринфянина снова, свет рубина больше не пугает. Он потух, исчез. Кошмар упирается коленями в дорожную кладку и видит перед собой лишь яркий фонарь, разрезающий немое пространство. Коринфянин ожидает проснуться в поту, упавшим ниц перед каменным троном, но вместо этого моргает.       Это не Греза, это пустынная улица человеческого города.

***

      Десяти лет хватает для сведения нитей в одной точке, где должен находиться плененный Сон. Поиск занял неделю, все остальное время Коринфянин провел в бегах. Пусть желание высунуть нос и разузнать все как следует дергало его пару раз, он не жалеет, что подавил его в зачатке.       Трудно поверить, что его творца, одного из Бесконечных, кто-то смог оторвать от выполнения обязанностей и схватить.       Было очевидно, что не мольбы кошмара заставили Сон уйти, но пленение звучит еще более дико.       Да, Коринфянин оттягивал момент вмешательства, в конце концов, в Грезе есть еще два Аркана, есть вторые по силе сны и кошмары. Если все было так плохо, библиотекарь давно должна была забеспокоиться и отправить их на подмогу. Коринфянин присоединился бы к ним в конце, надышавшись на вечность в Пустоте вперед. Вот только вернувшись из Египта, он никакой спасательной операции не обнаружил.

***

      Только переходя порог украшенного для приема поместья, он осознает что под собой подразумевает плен. Кандалы, насмешки, плевки, унижение. Люди решили будто сильнее его Творца. Решили, что могут расслабиться и танцевать, пока один из столпов вселенной спрятан где-то в этих плесневелых стенах. Они решили, что за ним некому прийти.       Коринфянин чувствует, как запоздалая злость обжигает его легкие и поднимается к горлу. Эти люди стоят и обсуждают его создателя, так словно он вылеплен из грязи и крысиного помета специально им на потеху. Кошмар проливает на пальцы немного виски, понимая, что у него дрожат руки.       Как приятно было бы украсить эту лестницу мертвыми телами.       Коринфянин делает вдох сквозь зубы, еще два сквозь улыбку и сальтует спускающемуся юнцу стаканом, прежде чем залпом выпивает. Это охлаждает. Он сглатывает раскаленный комок ярости, чувствует, как тот падает на дно желудка и прожигает все мясо насквозь.       Парень — сын хозяина дома, выглядит глупым и трусливым, такие легко поддаются дурному влиянию. Да, ты можешь стать героем. Лучшей версией себя. Ты не разобьешься, если спрыгнешь с крыши. Ты хороший сын и однажды заслужишь отцовской любви.       В конце концов кому как не Коринфянину знать, что люди хотят увидеть в своем отражении, и от чего они кричат в ужасе, когда гаснет свет?       В течение приема он пару раз перекидывается словами с Алексом Берджессом, когда тот бегает из одного угла дома в другой с новым поручением. Коринфянин представляет на миг как также легко говорит со Сном, и интерес, проявляемый к сопляку, почти натурален. Картину портит то, как мальчик краснеет и смотрит собачьими глазами, но это детали.       В конце концов было бы возмутительно, затмить Короля. Ну, это и не в его силах.       Коринфянин наверняка вырвал бы за попытку глаза и исполосовал лицо.

***

      Убедить юнца провести экскурсию по внешней части поместья не составляет труда. Кошмар достает из карманов самые слащавые комплименты, которые он знает, и между этим укрепляет в Берджессе уверенность, что тот в состоянии быть хорошим сыном и принимать самостоятельные решения. Что он не хуже старшего мертвого сына. Надежда на лице юноши вдруг сменяется возмущением:       — Откуда вы знаете о Ренделле? Я никогда не хотел быть лучше него.       Коринфянин сжимает зубы. От нетерпения он рано стал наседать мальцу на уши.       — Я многое слышал от гостей в зале. Всего лишь хотел подбодрить. Мне не стоило грубить.       — Меня это нисколько не задевает. Просто это не та тема, чтобы, — Алекс нервно озирается, видно, идея прогулки уже не кажется ему такой хорошей.       — Пожалуй я должен вернуться, меня наверняка ищут.       «Если ты куда-то пойдешь, то только со мной ко Сну», — едва не вырывается изо рта кошмара.       Его раздражает вся эта ситуация. Он пришел ради одной цели и это сборище шумящих золотых овец его уже порядком утомило. Вот бы их всех усыпить и отправить к нему на одно сновидение…       Он шумно вздыхает, представляя по капле крови на каждый пузырек воздуха. Сглатывает всеми ртами.       — Останься. Я был бестактен, прости, давно не выходил в люди.       Ему в глаза недоверчиво смотрят. В то, что должно быть ими.

***

      Спустя еще полчаса прогулки по саду, он наконец убеждает Алекса показать того самого «демона в подвале». Коринфянин уже думал о том, чтобы перейти от слов к физическим пыткам. Он уверен, что младший Берджесс быстрее бы все выдал, но Сон не любит, когда кошмары вредят людям. Злить короля не хотелось, учитывая, что ему и так грозит наказание.       Коринфянин лелеет надежду, что сможет вырезать всех Берджессов перед развоплощением.       Решетка подвала за ними хлопает. Берджесс неловко вертит фонарь, так что ничего толком и не освещается. К счастью кошмары прекрасно видят во тьме.       И тогда он действительно видит.       Дрожь на мгновение задерживается в его пальцах, когда на него обрушивается понимание.       Ты ведь хотел, чтобы он страдал.       Посмотри на эту чудесную стеклянную клетку. Заточенный звездный свет внутри кованной сферы. Это достойное наказание для твоего творца? Хочешь заставить его страдать сильнее?       У Коринфянина наворачиваются слезы. Он хочет сказать: «Достаточно».       Стеклянные пластины поддерживает массивный металлический каркас, луна отражается прямо у него в очках, но он видит жилистую фигуру. Коринфянин делает шаг ближе и чувствует преграждающую путь руку.       — Дальше нельзя.       Коринфянин сглатывает и хрипит:       — Не смей препятствовать мне, человек.       Он толкает парня и проходит дальше, игнорируя возникшую панику.       Завораживающий силуэт Сна становится четче и явственнее. Коринфянин останавливается за шаг до начерченной жидким золотом линии круга, заточившей его владыку.       В него упирается темный взгляд, сотканный из падающих и рождающихся вновь звезд, слепящих своим бессмертным сиянием. Губы Сна сухие и тонкие размыкаются:       — Мой кошмар.       — Повелитель.       Где-то на фоне восторженно вздыхает сопляк. Коринфянин его понимает. Как и многие любовницы Сна. От такого голоса можно кончить.       Сон рассматривает его и точно видит каждую молекулу, задействованную в его создании. Словно проверяет все ли на месте, Коринфянин это или грязная копия.       Тело Сна худо и серо. Коринфянин не считает его уязвимым из-за обнаженной кожи, в конце концов это люди боятся быть голыми, он — Бесконечный, для него все работает иначе, но все же ощущает желание накинуть ему пальто на плечи. (Чтобы не чувствовалось холода.)       Сон испытующе смотрит, но в этом взгляде отчетливо видна усталость. Коринфянин за все свое существование не видел, чтобы Король был уставшим.       — Я пришел за вами. Вы должны сказать мне, как освободить вас.       — Мне не нужна твоя помощь. Возвращайся в Грезу и жди, когда я приду.       И все что может чувствовать Коринфянин — это вина. Вина за побег? За пожелание страданий создателю? Вина за то, что пришел, когда не звали?       Он не знает.       Но он знает, что может помочь сейчас, но не помогло тогда. Мольба.       И он молит.       — Милорд, я виноват перед вами. Не отвергайте меня, да я предал Грезу, но никогда не предавал вас.       — Я — сущность Грезы. Если ты предал ее, то и меня, — Сон скучающе ведет взглядом по швам на костюме кошмара, но в его мерном голосе слышится торопливость. Сон недовольно сверкает глазами понимая, что Коринфянин заметил это. Кошмар давит непрошенную ухмылку и становится ближе.       Принц историй устал молчать. Он желает вымолвить столько сколько успеет, а затем сомкнуть уста на года.       Тогда кошмар ему подыграет.       — Я уже наделал много шума придя сюда. Даже для меня будет трудно уйти без…последствий.       — Ты не будешь делать этого.       — Но они нападут на меня. Эти…люди не остановились перед мощью моего создателя, что им помешает напасть на такого как я? Мне придется дать отпор.       — Никто не умрет в этом поместье. Не от твоей руки.       Сон расправляет плечи и садится в прежнее положение. В его словах звенит опасность. Сердце Коринфянина начинает учащенно биться, но не от страха. Он чувствует другого более сильного сородича и все в нем трепещет в восхищении.       Он хочет встать прямо там на колени.       Он сглатывает. Сейчас не время для фантазий.       — Что ж, я не могу ослушаться приказа. Я приду снова через двадцать лет, —       Коринфянин поправляет шляпу и разворачивается на каблуках.       — Ты не вернешься сюда. Ни через двадцать, ни через пятьдесят лет. Ты останешься в Грезе и будешь ждать-       Коринфянин улыбается. Его подошвы оставляют за собой слабый золотой след и Сон видит это.       Ему в лоб упирается дуло гладкоствольного ружья, двое охранников готовы спустить курок револьверов, но уже слишком поздно. Клетка его создателя вибрирует от силы, которую больше не может сдерживать.       Треск стекла вызывает у кого-то задушенный вопль. Сияние и переливы всего цветового спектра заполняют подвал, когда он слышит взрыв. Его шляпу сносит то ли пулей, то ли стеклянным булыжником, он сам едва может устоять на ногах от такой мощи. В близи раздаются крики и плач, Коринфянин отмахивается от них и с раздражением замечает, что линзы его очков тоже вылетели.       Он оборачивается.       Все что осталось от аквариума — это покореженные металлические сваи. Все железо оплавилось у основания где сидел Сон и стало похоже на шипящую грязную лужу. А его уставший и гордый король высматривает из месива раскинутых тел кого-то. Волна силы проходит сквозь тело Коринфянина и он понимает, что все живые уснули.       Вдруг Сон оказывается за его спиной склонившись над ублюдком Берджесса. Он что-то шепчет ему, единственному не спящему здесь человеку, и целует в лоб пухлыми губами. Мальчишка закатывает глаза и обмякает на полу.       Всего секунду Коринфянин ревнует, а потом соглашается с голосом разума, что такой поцелуй стал бы для него последним. Это не было любовью или привязанностью, скорее даром разгневленного божества просящему.       Коринфянин скользит пустым взглядом по телу Короля, когда тот поднимается, отмечает его внешнюю мягкость, тонкость запястий и мнимую расслабленность мышц.       Сон скривив губы смотрит на него сверху вниз. Улыбка кошмара падает, сердце делает кульбит. Все произойдет прямо сейчас? Он не был к этому готов.       Бледная рука стряхивает стеклянное крошево с его золотых волос до того, как Коринфянин успевает зажмуриться.       Сон, не обращая внимания, царственно проходит вдоль мертвых, местами спящих тел и под его пальцами скрипят и лопаются осколки его разлетевшейся клетки.       Коринфянин думает, ему примерещилось. Это касание. У Сна не было ни одной причины инициировать его. Коринфянин сглатывает и ощущает комок болезненной надежды, застрявший у него в груди. Это не было благодарностью, Короли не говорят «спасибо» и «пожалуйста».       Коринфянин не видит что, уходя прочь, Сон прячет тонкую улыбку за воротником только что созданного им плаща.