Ты засела так глубоко

      Сколько на данный момент времени я знать не знала, да и дела особо никакого не было до расположения стрелок на часах. Я всего лишь хотела домой, в свою кровать. Первое время думала отправиться на дом, но поняла, что поздним вечером мне рады там вряд ли будут. Да и что я забыла там, не имея с собой базовых вещей. В районе МКАДа мой телефон начал разрываться от звонков (наверняка родители спохватились), но ответить я при всём желании не могла, так как смотреть следовало в оба и крепко держаться за руль, чтобы не дай-то бог тебя, в лучшем случае, не сбила легковая машина, в худшем же многотонная фура запросто не накатала на колесо.       Мне почему-то казалось, что меня отругали (в принципе, так оно и есть), но липкий осадок нагнетал о критичности проблемы, будто я совершила что-то действительно ужасное, и это далеко не нарушение общественного порядка. «Не думай о них. Эти люди только мороку принесут». — размышляла я (или не я), когда подъезжала к своему району.       Порой, лет с четырнадцати, я перестаю различать, мои ли это мысли или идеи голосов, поселившихся в моей голове. Склонные к эзотерике заключили бы, что эти голоса — есть подселенцы, мешающие человеку нормально проживать свои лучшие и не сильно годы. Но в моём случае это единственные существа или существо (до сих пор не определилась, сколько их там на самом деле), к которым я могу обратиться. Можно сказать, это выдуманные друзья, которых породило моё заболевание, а тяга к запретному лишь распалила их. Порою, я даже благодарна судьбе за то, что послала мне их, эти голоса, ведь с ними не одиноко, хоть и опасно (чего стоит сцена со змеёй).       Все, кто знал меня в Нижнем, прекрасно понимали, что я с рождения болею шизофренией, однако сама это поняла только к тринадцати, может быть, позже, и с помощью психиатрического отделения. Мама с папой смирились с моими многочисленными диагнозами (да-да, их очень много, но об этом позже), при этом продолжают пичкать меня таблетками, которые, мать вашу, не помогают, а только нервируют. Вероятно, это просто слабая надежда, что мне станет лучше, которая держится на сомнениях.       Простите, если что не так, но по-другому не могу. Я хочу быть человеком, прожить долгую, достойную жизнь без упрёков, многочисленных лекарств и запретов. Нижний Новгород пускай останется в прошлом вместе с болью и теми сектантами, что окончательно разрушили меня. Москва — новая глава, светлая полоса, которой меня любезно одарили небеса. И наверное, это мой шанс начать всё сначала с Глебом и Династией. Я всё для этого сделаю. Только бы они не узнали ничего.       Дорогой дневник, если бы ты у меня был, то я бы тебе поведала, нет ничего прекраснее мира без мук и с наличием безграничной свободы. Как жаль, что реальность сковала общество и заставило подчиняться определённым моральным сводам. Нет-нет, я не глупа и поднимать мятеж не стану, ты просто выслушай меня: моё желание — остаться человеком и не сойти с ума, побыть с любимыми хотя б издалека.       Мой дорогой дневник, прошу, позволь дожить мне до утра. Большего не надо.       Я вижу дом. Свою многоэтажку. Хочу зайти, да только страшно почему-то. Боюсь ли я отца и мать? Скорее, они меня страшатся, чего я не хотела. Удачно выйдет, если они меня скоро простят, а то бывает же, что сутками со мной не переговариваются.       В подъезд я решила пока не заходить, вместо этого подъехала к знакомому турнику. Спрыгнув с велосипеда и положив его возле турника, я встала между столбами и, подпрыгнув, ухватилась за перекладину. И раз, и два раза... Попытка за попыткой, но подтянуться не могу: усталые от долгого вращения ноги бессильно бились в воздухе, кисти рук стремительно ослабевали, давая понять, что я вот-вот свалюсь. Висела я до последнего, и за несколько секунд до громкого, позорного падения я разрыдалась. Не знаю даже, почему. Быть может, что не подтянулась? Не помнится, чтобы подобное меня хоть как-то задевало, особенно до слезливого ручья. «Поплачь, дальше будет хуже». — злорадствовало что-то во мне, чему я, безусловно, верила. А вдруг не станет лучше и все мои планы на светлое будущее провалятся в тартарары? Безумно страшно смотреть в неизвестное.       Из барсетки донёсся телефонный звонок, спасший меня от одинокого томления. Я с жадностью вытянула его и заглянула в экран. Это была мама, моя спасительница. В спешке проведя пальцем вверх по зелёной трубке, я прислонила телефон к уху. — А-алло. — захлёбываясь слезами, ответила я. «Вика, где ты?» — услышала взволнованный голос мамы. — В-во-озле дома, у турника. Выгляни в окно, ты меня увидишь. «Почему ты плачешь? Что произошло? — на удивление (хотя чему тут удивляться) в её голосе не читалось даже намёка на обиду или возмущение, а значит, она на меня не сердится, и папа, скорее всего, тоже. — Я вижу тебя. Поднимись с земли, испачкаешь штаны и застынешь. Ночи ядрёные нынче». — Мама, — проскулила я с новой слезливой волной, — заберите меня. У меня нет сил идти дальше.       Через трубку было слышно, хоть и плохо, как она тяжело, устало вздыхает, наверняка держась из последних сил, чтобы не разделить со мной эмоциональную встряску. «Ну что же ты? Зачем уезжала?» — Я... Я не знаю. Не могу ничего понять. «Подожди немного. Сейчас, я папу разбужу и мы вместе за тобою спустимся». — Х-хорошо. Только обязательно вдвоём, иначе не пойду.       Связь прервалась. Я её не отключала, наверняка это сделала мама. Да и не о чем более нам разговаривать на расстоянии, будет лучше, если беседа состоится лицом к лицу.       Родителей ждала я недолго, минут семь: за всё то время, что я просидела в одиночестве, ненадолго успокоила себя чистым звёздным небом и назревающим молодым месяцем цвета весенних одуванчиков. Уткнувшись спиной в турниковый столб, я запрокинула голову назад, устремляя взгляд к неизведанному. Голубые и белые огни долго плавали передо мной, как будто хотели сложиться в определённую картинку, по крайней мере мне так навязчиво казалось. И только потом мой мозг смог отделить созвездие Большой Медведицы от остального звёздного пути. Других созвездий, вернее, как они выглядят и как их найти, я не знала. Впрочем, мне достаточно лишь красавицы Луны, что всегда направляла меня по истинной дороге, бледное сияние которой проливается на мрачное моё прошлое.

Ты и синяя, ты и зловещая,

Ты и кровавая, ты и печальная,

Подруга моя небесная.

Для тебя я живу, для тебя я пишу,

Ради нашей мечты пойду я ко дну,

И в пожаре сгорю,

И в слезах утону.

Только свети для меня, ах, Луна ты, Луна.

На закате лихого десятка ты меня принесла.

Ты свети для меня, дорогая.

Всё, что хочешь отдам, но не дай потерять мне себя.

      Строчки сами вылетали из губ, и я не могу подобное наваждение контролировать, да и ни к чему это.       Вдалеке я заметила спешащих родителей: мама, как я поняла единственным зрячим глазом, бежала в одном халатике и тапочках, а папа, очевидно, только проснувшийся, в одних шортах и клетчатой рубашке. Однако я решила сделать вид, что не заметила их, и продолжила дальнейшее рифмоплётство.       Встав в позу «земной поклон», начала повторять торопливо и многократно одно единственное слово «спасибо». Произносила его до тех пор, пока за плечо не опустилась чья-то мягкая ладонь. Это была мама. Я резко повернулась на неё с округлёнными глазами, отчего она машинально вздрогнула. — Всё нормально? — с осторожностью поинтересовалась она. — Да! — преувеличенно громко и весело ответила я, как будто не убивалась те же десять минут назад из-за усталости.       Чуть позади находился отец и поднимал мой велосипед, отряхивая его от прицепившихся веток и опавших листьев. — Давай-ка вставай. Идём... Идём домой. — мама приобняла меня за спину и помогла подняться с земли.       В свете уличных фонарей, свет которых частично падал ей на профиль, немного смягчал её восточные черты лица и, можно сказать, делал моложе лет на десять. Сколько ей на самом деле лет, я думаю, говорить бессмысленно. Очень много. С учётом того, что я поздний ребёнок. Хотя это не какая-то страшная тайна, чтобы о таком скрывать. Моей маме пятьдесят девять, а папе давно за шестьдесят. По сути, пенсионеры, но скудный размер пенсии не позволяет им уйти на заслуженный покой, вот и носятся. Их отсутствие порой меня очень расстраивает, видимо, отчасти поэтому я и рада некому «общению» со своими «друзьями». — Ага, ага, идём домой. — согласилась я, кивая головой.       Отец взял мой велосипед и направился с ним вперёд к подъезду. Мы же с мамой шли под руку медленно, не торопясь. В уши врезался её монолог, но я не улавливала его суть, так как всё внимание моё было предоставлено Луне, и когда она, мама моя, поняла, что я её не слушаю, легонько потрясла меня за плечо. — А? Что? — очнулась я, меняя фокус на неё. Рост у меня был довольно немалый, особенно за последний год, такой, что макушка матери доходила мне лишь до носа. — Мне твои поклонения не нравятся. — прямо высказала она своё неодобрение. — Что же в этом плохого? — усмехнулась я. — Ты точно хорошо себя ощущаешь? Ни на что не жалуешься? Эти ребята тебя не сильно мучают? — А кто меня должен мучить? Нет, если только сами люди. — неконтролируемо громко вырвались у меня фразы, даже слишком. — Тише, не кричи так. — Сколько время? — Пол пятого. Уже светает почти. Вик, дочь, я прошу тебя меня послушать: мне не нравятся твои участившиеся перепады. Может, в больничке полежишь? — Что? Не-е-ет! — я остановилась, одёрнула локоть и отстранилась. — Да тише ты. — шёпотом произнесла она, прикладывая палец к кончику носа. — Я не вернусь! Не хочу туда. Не начинай. — Ну мы же не сбагрить тебя хотим, а помочь. — Не желаю такой помощи. Уж лучше я буду глотать твои бесполезные таблетки. — Мне бы ещё твоим глазом заняться. — она сильно сощурилась, разглядывая мой практически не видящий глаз. — Давно, конечно, следовало, но тогда, в Нижнем, мы другим заняты были. — Ай, ерунда. — отмахнулась я. — Сколько мы в детстве к этому о-в-фтальмологу, или как его там, ходили. Ничего. — Тебе ничего, а надо проводить операцию, но для неё желательно подрасти ещё лет так до двадцати.       Я снова захохотала. — Ну что же, на том я соглашусь. Делайте. — Делайте. — она с иронией фыркнула. — На операцию деньги нужны. По квоте здесь, в Москве, вряд ли получится, потому что таких, как ты знаешь сколько... А везти в другой город тебя некому. — Что же тогда делать? — Как что? Ты же так упорно упиралась за создание музыки, вот и продавай её. Денег получишь, а на них и курс лечения пройдёшь.       Я нахмурилась. Всё слишком долго и сложно, а я так не люблю. Даже создание битов по сравнению с заработком и вашим лечением выглядит куда более реальным для пятнадцатилетнего подростка. Тут ещё и Глеб вспомнился и его отношение к заработку на творчестве... Не, точно не вариант. Династия меня не простит. Но мне же стоит о себе подумать. Зачем страдать ради кого-то, если это не Луна? Для чего терпеть из-за каких-то несчастных людишек, которые в любой момент вольны меня бросить? Сложный выбор, но я его обязательно сделаю в лучшую для себя пользу.