Детская игра
27 апреля 2026 г., 15:32
— Я все равно тебя найду!
Крик громкий до безумия, он забирается в уши, впивается ногтями в вены на шее, царапает барабанные перепонки языком.
— Сученыш!
Не слово — щелчок хлыста. Как в цирке. Хотя почему "как"?
Звуки — агония, стёклышки разбитой бутылки, стрекочущий смех в ушах. Не спрятаться, не скрыться от него, только отсрочить можно... но как? Когда уголки губ дрожат, и невольно приходится закрывать их руками?
Джерому то ли восемь, то ли двенадцать, и он вновь прячется, будто происходящее — игра. Вот только ставки в ней настоящие, они синеют на скулах пощечинами, на спине выступают красными полосами.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Теперь он взрослый. И прятаться приходится уже от него. Не матери, нет, она давно гниёт в могиле, прибитая собственным сыном. Вот только каким? Сам черт не разберёт.
— Ну давай, цыпленок! Тик-так! — и смеется. — Я все равно тебя найду!
Шатры цирка давно превратились в особняк, зеленеющая трава стала ламинатом и мягкими коврами, по которым парень бесцеремонно вышагивает прямо в обуви.
— И убью.
Он кажется серьезным, навскидку целясь из револьвера вдруг в зеркало, почти готовый спустить курок.
На кого теперь ведётся охота?
Невыразимо худощавая фигура, совсем как он сам в детстве, только девчонка, ежится за диваном, скрестив пальцы одной руки, второй ладонью зажав острое лезвие, родившееся из играющего бликами осколка хрустальной совы.
Поцапались из-за мелочи, бывает. Он — не тот, кто будет слушать, не тот, кто был месяцами ранее. Он другой.
Другой.
Хочется смеяться, но пальцы режутся об острые грани.
— Эли! — секунда молчания. — Стерва. — Рычащим, утробным голосом раздается над головой.
Около его шеи, такой бледной, бликующий кусок хрусталя смотрится отвратительно, жадно, будто нож, готовый впиться в плоть, разрезать кожу, дорваться до переплетений мышц, вен.
— А ты любишь острые игрушки. — И тащит девочку вверх, что куклу, за воротник.
Одежда не рвется чудом, колени дрожат, осколок кажется таким тяжёлым, что хочется давить им, давить и ещё раз...
— Я тебя боюсь. — Щебечет отчётливо, пялясь ему в глаза.
В особняке неуютно, хочется из него не то что уйти — убежать, уползти, улететь, но ее руки связаны, что крылья. А может и вовсе перебиты.
Его хочется ненавидеть.
Но в то же время он — это все, к чему стремится ее изломанная душа.
— Тогда бр-рось. — Почти урчит и тычет в ее белобрысый висок стволом пистолета, зрачками-точками наблюдая за тем, как Эли мечется в своих мыслях.
Дурацкое клетчатое платье. Дурацкая подружка, любящая цирк. Ее дурацкие волосы, завитые в белые-белые локоны. Она будоражит воспоминания, вытаскивает прошлое наружу, провоцирует всем своим видом...
И боится его. Как он сам когда-то боялся матери.
— Хорошо.
Осколок летит в сторону. Он запятнан... Противно замаран кровью. Девочка даже не дёргается, хотя это ее кожа прошита, у нее в ране скребущая стеклянная крошка.
Аркхэм плачет по ним обоим.
— Улыбнись, птенчик.
И стреляет.
В потолок.
