я не могу без тебя спать

люби меня, люби. жарким огнём, ночью и днём, сердце сжигая. 20:16. прохладный ветер приятно веет по губам, колышет постоянно выбивающиеся пряди непослушных шоколадных волос, залетает под олимпийку. в ушах уже почти не звенит из-за мёртвой тишины в комнате. здесь не мрачно. не холодно и не одиноко. Шура наедине с мыслями. внезапно хочется чем-то разбавить обстановку, включить телевизор или поставить играть пластинку с прошлогодними песнями, любезно подаренную ему Московским в один из своих визитов в культурную столицу, но - нет, так даже спокойнее. валяться в пижаме на холодном полу, мечтая наконец-то увидеть любимые, лукавые, отчего-то резко поголубевшие глаза, недавно отросшие, сверкающие под светом луны волосы цвета пшеничных колосьев и тёплые, сильные, мягкие пальцы, - музыка бы только отвлекала. Миши не было всего две недели, а Шуре казалось, будто целая вечность проходит так медленно и болезненно-тихо. но принимать он, как ни странно, прекратил, несмотря на жгучую боль во всём теле. известно, что Первопрестольная будет у него уже этим вечером. остаётся только ждать. холодно, надо бы закрыть форточку. он с неожиданной лёгкостью встаёт, почти вспрыгивает с пола и голыми ногами шлёпает по паркету к окну. закрывает. скоро, скоро Миша прилетит. без Миши он не уснёт. *** девять. из передней глухо доносятся короткие стуки в дверь. но Александр слышит, подскакивает со стула, бежит к ней. даже не заглядывая в глазок, спешно открывает и, запустив жданного гостя в квартиру, так же спешно закрывает. и вот перед ним стоит улыбающийся Москва(на скорую руку переобутый в тапочки), в стороны разводящий руки для обнимашек. Шура к нему прямо в эти руки запрыгивает, со всей душой целует в щёку, носом о неё ласково трётся, совсем как кот, а потом в губы так же, жадно и уверенно, рукой притягивая ближе к себе. дорвался. — ну-ну, ты чего, — смеётся Миша, небрежно скидывая куртку на пол, обнимает. — я так соску-учился по тебе, — хриплым шёпотом признаётся Думский, прижавшись к нему. — я без тебя всегда умираю... ломает не хуже, чем после дури, знаешь? а я знаю. ужасные ощущения... — он тотчас очухивается, голову поднимает, неожиданно осознавая, что что-то забыл спросить. — ой, а ты не голодный? — я дома поужинал, — чмокает тоже в щёку. — ну вот и хорошо. — ты, дорогой, завязывай давай со своей дурью, — торопливо несёт его в гостиную, держа с задней части худые ляжки, тут же замечая, что те у него даже в домашних шортах(с плотной тканью, потому что «замёрзнешь, деточка») холодные, и пятки точно такие же. — ладно? свет выключен, но он и не нужен. чёрт с ним. — угу. — Шура, мягкой посадкой приземлившись на бледно-бежевый, заранее расправленный диван, тянет Москву к себе, намеренно заставляя того упасть в свои объятия. это «угу» Московский уж раз чуть ли не пятьдесят за год от него слышал. но... если попробовать разобрать ситуацию, в которую тот влип, то вот уж Миша на него с жалостью глядит такой сильной, с какой смотрят разве что на детей, оставшихся без родителей, и только-только чувствует, даже почти слышит, как в груди что-то, кажется, дважды трепыхается и вниз ухает, и как пальцам вдруг становится холодно. здесь даже валерьянка не поможет: просто часами напролёт плачь, пока все слёзы не выплакаешь. Шура был, откровенно говоря, в кошмарном состоянии. тело, конечно, худощаво, но не худее, чем после Великой Отечественной, а глаза - краснее, чем флаг СССР лет вот буквально десяток назад до развала, руки трясутся и речь не до конца членораздельная и ясная, или он это просто преувеличивает. и он всего этого просто не замечал раньше. как же так, нужно было помочь... но Москве бесконечно некогда, да и своих проблем нерешённых и нерешаемых - вагон и маленькая тележка. — надеюсь, ты не врёшь мне снова, — поднося к губам руку Питера для новой порции поцелуев. захотелось хотя бы через тактильный контакт вылечить его. — зачем мне тебе врать, если это реально последний раз. всё, видишь? я трезвый, и мозги уже не кипят. всё хорошо, — примирительно улыбается, уже самостоятельно тянясь к Московским нежным губам. — ладно... — верится, конечно, с непомерно тяжким трудом, но Миша, собравшись с мыслями - хорошими и плохими, всё-таки старается поверить ему на слово. — признаться, мне без тебя тоже плохо. особенно, если я не знаю о твоём самочувствии. — честно. — и порой услышать из твоих уст простое «привет», произнесённое любым - неважно: весёлым; грустным, - тоном - информация ценнее, чем вся эта моя рабочая хуйня с документами на двести страниц. — ты же шутишь, да? — нет, вообще нет. серьёзно. без шуток, я мечтаю вот хоть прямо сейчас встать перед тобой на колени и сказать сотню раз, что всем своим существом люблю тебя. возможно, всё ещё живому и живущему в замутнённом наркотой сознании «Сашеньке Романову» было бы весьма лестно узнать, что его снова любят, нежели просто хотят. чаще просто хотят, но это пока что. для него страсть и любовь - не одно и то же, и последнюю, как правило, всегда можно вернуть на своё законное, первое место. — м-меня? но... Москва перебивает: — тебя, любого. даже такого, Саш, — заверяет и докуда дотягивается - туда целует. как можно аккуратнее слезает с Петербурга и ложится рядом, заботливо укутывая одеялом обоих. — приятно знать. — Миша не очень убеждён, что ему действительно «приятно знать» это, но надо бы. да и смотрит он не совсем доверчиво, будто подвох в глазах тусклых разглядеть-таки всё же хочет. но не видит, к счастью. — честно, я рад. Миша пристально смотрит на него из-под отпущенных ресниц. похоже, не верит. Шура придвигается поближе. — прикоснись. — берёт его руку и прикладывает к своей груди, туда, откуда можно, если хорошо постараться, услышать заметно ускоренное биение сердца. — чувствуешь? я тебя тоже люблю. очень-очень. я даже с завтрашнего дня перестану, если то, что ты мне сказал, это... это ведь всё правда? — правда, мой Северный Ветерок, — ласково. компенсируя нехватку тепла, перехватывает его озябшие руки в свои. — а я тебе помогу. засыпай, любовь моя. Миша устало вздыхает и прикрывает глаза, почти тотчас же собираясь уснуть. сил нет ни на что. — а ты завтра не улетишь от меня обратно? — шёпотом. тишина. — а, Миш? Московский поглаживает его по спине пару раз едва весомо и снова расслабляется. — не уеду, не переживай. — сонно бормочет где-то над, но очень близко. — спи, золотой. спокойной ночи. — и тебе, любимый. — нежно пригладив разлохмаченные светлые волосы, слушая тихое сопение рядом, с мягкой улыбкой шепчет Шура. ещё несколько раз ворочается и наконец затихает. теперь его Миша будет с ним, его теперь никто не заберёт у него, не украдёт. жадно вдыхает запах родного горячего тела, прежде чем с довольным лицом закрыть мутно-серые влюблённые глаза. дорвался. вот теперь можно спать.

люби меня, люби.

не улетай,

не исчезай,

я умоляю.