рядом

      акумаке       «две чапы, грин и ред. если какой-то не будет просто возьми ещё одну любую. деньги наличкой отдам, на карте по нулям. занесёшь пж после пар??»       ни «привет», ни «как дела». для них это обычное начало диалога, да и дальше этих сообщений никогда не заходило.       курсед       «жди.»       это был весь их диалог на протяжении полугодовалого общения.       номинально познакомились ещё года два назад, когда серёжа был в восьмом классе, а кир десятый заканчивал. акума никогда не понимал, как его сверстники находят знакомых среди ребят постарше. весьма сомнительных знакомых. кто в здравом уме будет распивать алкоголь с восьмиклассниками на чьей-то хате и смеяться над пьяными детьми? но парень запомнил курседа как тихого и спокойного старшеклассника, что если и выпивал, то никогда не лез с предложением опохмелиться к ребятам помладше, да и в целом всегда сидел поодаль от всех интересных действий.       серёжа тоже был тут поневоле. не хотел быть в глазах друзей трусом и маменькиным сыночком. поэтому и приходилось кантоваться по чужим квартирам, которые насквозь были пропитаны запахом табака и дешевого пойла, а на диванчиках растекались будущие торчки.       на этом и спелись. ну, то есть, не то, чтобы спелись, нет. друзьями они никогда не были, имена друг друга и контакты узнали случайно, через общих знакомых. на тусовках даже не общались, только если невербально. встретятся на кухне – кивнут друг другу в знак приветствия и всё. на балконе пересекутся — курсед добродушно без слов протянет сигарету. акума не всегда соглашался (банально не был курильщиком), а кир и не настаивал. просто молчали, пока один курил, а за дверью обратно в квартиру раздавался какой-то посредственный реп.       возможно, для серёжи курсед был кем-то вроде того самого загадочного старшеклассника. в шумных компаниях молчалив, а тет-а-тет будто понимает тебя без слов. в школе никогда не был обделён вниманием. стереотипный мальчик-загадка из американских сериалов, к которому тянутся люди. всё хотелось с ним поговорить, да только повода не было.       в начале девятого класс акуму заëбывает это общество вечно бухающих ребят, что считали себя такими «взрослыми» и особенными. такое скучное позорище на деле. поэтому общение с друзьями постепенно начинает сходить на нет, а в голове была только подготовка к экзаменам. это его не затрудняло ни капли, учился он хорошо и в своих силах был уверен. с головой погружался в учёбы только чтобы занять себя чем-то, раз с друзьями толком не общался теперь. неплохо было бы познакомиться с кем-то, однако парень не имел ни малейшего понятия, как находить новых знакомых. с теми-то знакомы были с начальной школы, а дальше как? никак.       кира в одиннадцатом классе всё реже видел в учебном заведении. либо не пересекались, либо не старшеклассник не ходил. не знал. после первого полугодия вообще складывалось впечатление, что тот забрал документы и будет поступать в колледж. но всё же встретились где-то в апреле. «привет» глазами и дальше каждый по своим делам. но сам факт присутствия курседа в школе почему-то успокаивал. казалось, что к нему можно было подойти и поговорить, знали же друг друга. но серёжа так и не решился.       если бы акума был решительней, то и компанию эту он бы кинул ещё давно. может давно бы обзавёлся друзьями, если бы не боялся, что его посчитают странным. ах если бы, ах если бы... пожалуй, самым ужасным было жалеть о потерянном времени из-за своих же предрассудков. бесконечно можно откладывать всё на завтра, а когда завтра наступит — ещё отложить. но ведь когда-то же завтра может и не наступить?       последний раз видятся на мероприятии, посвящённому последнему звонку одиннадцатых и девятых классов. и всё. пропадают друг для друга окончательно. точнее кир пропадает для серёжи. не похоже, что старшего хоть как-то волновал акума.       а дальше лето и экзамены. последние не без труда, но успешно были сданы. русский на пять, литература тоже, математика три и обществознание четыре. ебучая математика завалила весь красный аттестат. мама была очень рада, серёже было безразлично. ну, тип, наверное, классно? всё равно же в десятый идёт. к удивлению по собственному желанию. к окончанию школы ему будет уже восемнадцать, а значит какая-никакая независимость и возможность устроиться на подработку во время обучения в университете.       лето — книги, поездки в автобусах в разные уголки города под музыку, чтобы подумать обо всём, что беспокоит, и компьютерные игры. главная проблема была в том, что парень слишком сильно погрузился в самокопание. пытался решить все проблемы сам, не прося помощи. спасение утопающих дело рук самих утопающих — хуйня полная. дело рук добродетелей. просто нужно смириться с тем, что не все проблемы ты способен решить в одиночку. как минимум желательно чтобы был тот, кому можно было высказаться. у серёжи из таких людей была только мама, а обременять её своими проблемами не хотелось. вряд ли поймёт.       поэтому и остаётся читать, играть, спать.       в одну из августовских поездок выходит на остановке чуть ли не в другой части города. идёт прямиком во дворы каких-то серых пятиэтажек, что были разбавлены ярко-зелёной листвой деревьев. на стенах граффити, на дверцах подъездов объявления о различных услугах. и где-то в глубине двора (спасибо, что не на детской площадке) табачка. чёрт дёрнул зайти и попытать удачу, авось продадут и не попросят паспорта. не такое это уж и элитное место, чтобы беспокоиться за проверки и репутацию.       — здравствуйте, – начинает почти уверенно. — какие у вас есть самые дешёвые сигареты?       — для тебя никаких нет, мальчик. — устало отвечает продавщица. не язвит, ничего, просто даёт понять, что удача сегодня не на его стороне.       даже перепираться не хотелось, просто разворачивается и плечом задевает какого-то парня. плевать. идёт вперёд и лишь у двери решает обернуться. блять? вас, казалось, не догнать, но земля круглая — встретимся за табачкой . че он-то тут забыл? хотя какая разница. акума выходит и идёт в рандомном направлении.       не успевает и отойти на два метра, как чья-то рука ложится на плечо, заставляя рефлекторно развернуться и сделать два непроизвольных шага назад.       — блять, ты-то че тут забыл? — не совсем правильный тон задаёт акума. не со зла, просто почему-то внутри нарастало волнение.       — ты чего такой злой? я вот че хотел тебе дать. — протягивают зажигалку с пачкой. да ещё судя по оформлению каких-то неебически престижных. чапман ред. серёжа не разбирается от слова совсем, смотрит глазами по пять копеек, но думает, что всё же лучше дешёвой поеботы.       — спасибо, — не поднимает взгляда с земли. чужие кроссовки были намного интересней лица. —правда я не знаю смогу ли дать тебе потраченные деньги и…       — считай это подарком. раз вздумал травиться, то делай это так, чтобы не сдохнуть от сомнительных сигарет после первой же затяжки. — а в голосе нет ни грамма осуждения, лишь блядское понимание.       и это был первый диалог с «тем самым старшеклассником». уходит так же быстро, как появляется. а акума опять жалеет о том, что не остановил кира и не поболтал с ним подольше. одно радовало — он никуда не уехал, он всё ещё тут, непонятно где, но тут, в городе.       серёжа кладёт подарок в карман и идёт в противоположном курседу направлении. заходит за какие-то гаражи и решается на свою первую (сознательную) затяжку. чиркает зажигалкой и смотрит на огонёк ещё несколько секунд, обдумывая действительно ли ему это надо. сигарета уже в губах, а огонёк обжигает её краешек. первая попытка вдохнуть в себя дым ничем хорошим не увенчалась. начинает кашлять до такой степени, что на глазах проступают слезинки, да ещё и ветер дым как на зло задувает прямо в лицо. но привкус от фильтра на губах приятный. приторно-сладкий, с вишней. поэтому, несмотря на неудачную попытку, решает пытаться до последнего. естественно с первого раза в затяг не получилось, но ведь это просто баловство и не более. зато приятно было потом облизывать сладкие губы.       в тот день возвращается домой в хорошем настроении, а пачку прячет в рюкзак. у матери не было привычки шариться по вещам сына, поэтому парень был абсолютно спокоен. о его шалости никто не узнает.

***

      где-то к середине сентября пачка была выкурена. неполностью, оставалась одна сигаретка. своеобразная память о том дне и о первой попытке.       неожиданно для самого себя почему-то хочется ещё. нет, едва ли это зависимость. это всё вкусный фильтр и какая-то эстетика в дыме. загадочно зашёл за гараж, затянулся, закашлялся как туберкулёзник — супер эстетичный перфоманс, не поспоришь.       но как достать ещё? вряд ли кир живёт в том ларьке, да и кататься каждый раз за три пизды не вариант. у одноклассников просить было неловко. в десятом появились два профильных класса, в которых были намешаны разные параллели. так что получается, что все знакомы, но не настолько близки для серёжи, чтобы просить у них сигареты. да, безусловно где-то в туалетах на втором этаже он мог попросить попарить, а вот просить что-то купить — нет. стыдно как-то. все тысячу раз прознали про лазейки, табачки, где продают без паспорта. у всех куча знакомых, способных достать что угодно. у акумы никого.       неделю мнётся, думает, потом снова мнётся, потом снова думает и всё же решается написать единственному человеку, который в теории мог бы купить. оставалось дело за малым – написать. с чего начать? не будет ли он выглядеть странно? имеет ли право вообще просить у него?       целый час-два пишет-стирает.       акумаке       «привет, кир. я знаю, что мы особо не общаемся, но у меня странная просьба, можешь купить мне сигареты? деньги дам»       отправляет сообщение и телефоне отлетает на другой конец кровати. закрывает лицо руками и протяжно выдыхает. сука. хватает его воздержания ненадолго, через десять минут всё же решается проверить диалог.       курсед       «без проблем!! могу прям завтра после пар.»       серёжа улыбается. оказывается, не так страшен черт, как его малюют.       и так стабильно на протяжении полугода. раз в две недели. сначала встречались около каких-то гаражей, где-то за школой.       потом, в середине ноября, акуме стало настолько ебано морально, что лишний раз из квартиры выходить не хотелось. всё вокруг серое, а голые стволы деревьев только сильнее нагоняли тоску. каждую осень мир будто становился чёрно-белым плёночным кино. эту плёнку хотелось то ли разорвать, то ли раскрасить маркерами поверх уже имеющихся изображений. но ни то, ни другое не исправило бы положения. просто этап, который нужно было пережить. в одиночку было сложно, невыносимо сложно.       тревожные мысли стали пожирать с новой силой, сомнения в себе вышли на новый уровень. сейчас даже школа казалась спасением. эти идиоты, что каждую неделю пытались свергнуть физичку, вызывали в серёже искреннюю улыбку. в школе слишком много забот, чтобы думать о проблемах.       но как только парень покидал порог учебного заведения, всё возвращалось на свои места. люди опять надоедали, панельки опять пугали и угнетали одним своим видом. кровать будто со всей силы прижимала к себе, не давая даже встать и приготовить себе поесть. можно было бы влиться в чью-то компанию, но это нужно заново узнавать людей, привыкать к ним. да ты ещё и попробуй найти тех людей, которые соответствовали бы твоим интересам и требованиям.       социум не в моде — в моде пустота.       в момент задумывается над тем, не будет ли слишком нагло просить у кира, чтобы он приносил ему сигареты прям к дому. это же лишние траты для курседа на проезд, лишняя трата времени, тем более куда ему-то после пар? заканчивает наверняка дай бог в четыре, плюсом придётся по морозной погоде тащиться к какому-то школьнику, которому приспичило покурить. в какой-то момент, видимо, наглость берёт верх. пишет. получает согласие. ему даже не задают лишних вопросов. так даже лучше.

***

      а сейчас уже середина декабря. 17:35. люди потихоньку начинают возвращаться с работы домой, на дорогах уже образовывают привычные вечерние пробки. только кир, как долбаёб отсидевший до пяти в университете, сейчас плетётся КБ за сижками, чтобы потом отдать «товар» заказчику. а на улицах уже темнело, снег в свете фонарей блестел, завораживая. и грустные малоэтажки, усыпанные им даже будто бы начинали улыбаться.       под ногами парня скрипит снег, а щёки и нос покрылись румянцем – так мороз давал о себе знать. чтобы не мёрзнуть, курсед натягивает шарф повыше, закрывая часть лица и заворачивает в переулок, где располагалось красное&белое. молоденькая девушка за кассой стала чуть ли не подругой. запомнила, что нужен только чапман, но каждый раз уточняла вкус.       — привет! грин и ред, пожалуйста. — в формальных обращениях друг к другу не было надобности.       — в такую погоду хороший хозяин свою собаку из дома на улицу не выгонит, а ты за сигаретами идёшь. не замёрз хоть? — девушка достаёт из табачного шкафа две пачки и неспеша пробивает. — с тебя 434р, кстати.       — замёрз, но это неважно, — прикладывает карту к терминалу. — всё равно ещё максимум часик и домой. нужно же человеку отдать. — забирает сигареты и кладёт в карман.       — а я думала, чего это ты каждые полторы-две недели сюда бегаешь. — улыбается, а кир улыбается ей в ответ. — давай беги! чем быстрее отнесёшь, тем быстрее придёшь домой греться. жду опять через пару недель!       сюда стоило ходить только ради этой очаровательной кассирши оли. они даже обменялись тгшками в один из октябрьских дней. не общались на регулярной основе, раза два сходили погулять и всё.       но сейчас не о ней. куда важнее для курседа донести сигареты и не ёбнуться, поскользнувшись на заметённым снегом льду. и у него это почти успешно получается. на аллеях дороги были убраны, поэтому лёд можно было спокойно обходить. для детей это было маленьким катком, а вот киру падать лишний раз уже не хотелось. недовольно ворчит, когда какой-то мальчик лет семи чуть ли не сбивает его с ног. злиться долго не может, сам таким же был.       не учитывает одного — во дворах снег убирают не с таким же рвением, как в парках. идёт под окнами знакомой девятиэтажки, на пути встречается такая же знакомая водосточная труба, которую парень планировал просто перешагнуть. у льда, образовавшегося вокруг, были другие планы.       это был самый романтичный поцелуй жопы со льдом и поясницы с водосточной трубой. но ни жопе, ни пояснице такой опыт не понравился. курседу тоже. матерится себе под нос и через силу встаёт, потирая спину. весь был в снегу — на жопе и пояснице от падения, на башке от падающих из-за ветра с голых ветвей деревьев снежинок. проверяет карман, в котором лежали две пачки, крутит-вертит в руках — вроде не помял.       наконец подходит к подъезду и набирает запомнившиеся ему ещё давно три цифры. открывают почти сразу же. кир пешком поднимается на восьмой этаж, ведь лифт придумали для дураков и ленивых людей, а он не такой, он просто долбаёб. минует непонятные записки на стенках, потрескавшуюся и облезшую местами краску, прежде чем подняться на нужный этаж, где его ждали.       серёжа встречает в мятом в одном полосатом лонге и чёрных шортах. конечно не сибирь, где каждую зиму стабильно -30, но всё равно, в таком виде высовывать даже на лестничную клетку было дискомфортно. взгляд у парня привычно уставший, мешки под глазами, искра в которых появлялась почему-то только каждый раз с приходом курседа. только тот старательно делал вид, что ничего такого не замечал.       — пиздец, что с тобой? — не может сдержать улыбки акума, когда смотрит на это снежное нечто. спутанные волосы, на которых красовались маленькие, не успевшие растаять, снежинки. красное лицо и ледяные пальцы рук, что приветливо протягивают сигареты.       — да так, какой-то школьник запряг меня в мороз тащиться ему за сижками. а ещё у этого черноволосого безобразия у дома не могут лёд убрать. какой кошмар! представляешь себе? — руки серёжи были настолько тёплые, что соприкоснувшись с холодными курседа, вызвали небольшие покалывания.       кололо не только в обледеневших пальцах кира, но и в сердце акумы. почему он вообще придавал этому большое значение? он всего лишь коснулся чужих рук. будто бы не делал этого ранее. здесь почему-то всё ощущалось по-другому. эти руки хотелось взять в свои и не отпускать, греть.       от таких мыслей краснеют щëки уже у серёжи. плюсом ко всему обухом ударяет осознание того, что парню пришлось ходить по морозу за его хотелками, без которых можно было спокойно прожить. ура! теперь ему неловко вдвойне. как и в первую встречу у табачки, стыдливо смотрит в пол, пытаясь выгнать прочь из башки все тревожные мысли.       — извини, я э.. — не знает оправдываться за то, что завтыкал или за то, что заставил тащиться к нему по морозу. а может стоит промолчать от греха подальше? — неважно. не хочешь пройти погреться?       — хочу. а мама?       — на сутках сегодня, всё норм. — о боже, это что? диалог, который не закончился на привет и пока?       сначала впускает в квартиру, а потом и в сердце. вернее в сердце впустил ещё давно, только признать это было отдельной задачей. долгое время не мог понять: нравится, потому что хочется писать ему каждый день, гулять, прикасаться, открыться полностью, или нравится, потому что единственный, кто сейчас с ним мало-мальски общается? это было так странно, ведь они вряд ли были даже друзьями. но серёже нравилось жить от сигарет до сигарет, от прихода кира до прихода. и каждый раз бояться что-то лишнее сказать.       сейчас акума встречается лицом к лицу со всеми своими страхами. не выгонять же человека сразу после того, как разрешил погреться.       весь красный от холода курсед решает, что самым правильным выбор будет пойти на балкон, температура воздуха на котором едва ли сильно отличалась от уличной. «сначала перекур, потом отогрев». за окном вовсю хлопьями падал снег, сияя всеми цветами радуги в свете фонарей. дети на площадке весело кидались снегом, а кто-то даже пытался лепить подобие горки.       кир высовывается в окно, вдыхая морозный свежий воздух. будто бы не надышался им пока полчаса бродил по улицам.       — а потом он ещё негодует, что его по морозу заставили тащиться с сигаретами. — возмущается серёжа и запрыгивает на подоконник.       — молчи, умник, — отворачивается от окна парень. — вышел в одних шортах на балкон и сидит возникает мне тут. лучше поделись, а. — нагло забирает из рук акумы пачку с яблочным чапманом.       по традиции переворачивает первую и берёт уже нормально следующую. на немой вопрос в чужих глазах отвечает: «перевернутую выкуривают последней и загадывают желание. загадаешь мож потом че-нить себе». его примеру следуют, проделывая те же самые действия, но уже с вишневой пачкой.       слабый огонёк от зажигалки немного согревает пальцы, а присутствие кира рядом согревает душу. наконец-то впервые за долгое время становится так спокойно. курсед стоял спиной к серёже, позволяя разглядеть себя с головы до ног. из света были только уличные фонари, которые придавали обстановке особую интимную атмосферу.       и акума, честно, готов был вечность так бесстыдно рассматривать парня, но тот решает прервать тишину.       — как там в школе? — самый примитивный и донельзя глупый вопрос. ну, а что ещё он мог спросить? фантазии на большее не хватило.       — не знаю… ну, то есть, не то, чтобы я последний месяц там частый гость, но… у нас с этого года новая учительница по физике и это пиздец! ты же наверняка помнишь прошлую, которой было в принципе на нас всё равно, а эта прям ебёт не по-детски. пытались её свергнуть, потом получили выговор от завуча… — рассказывает второпях, боясь, что в ином случае его не захотят слушать.       — почему в школу не ходишь? — цепляется за слова кир.       — неважно, в общем…       — важно, — перебивает. — говори.       курсед тушит сигарету о внешний подоконник и выбрасывает окурок в окно. а серёжа боится подобных разговоров. неужели кому-то и вправду интересно, как он себя чувствует, какие у него проблемы? как-то раньше в одиночку не справлялся и всё было не замечательно.       не знает с чего начинать. вывалить все свои переживания за два с половиной года, или начать с девятого класса? зависает в своих мыслях непозволительно долго, оттого и шугается, когда парень напротив садится на пол, спиной опираясь о стенки холодного балкона. сгибает ноги в коленях, обнимая их руками и смотрит-смотрит-смотрит. и снова во взгляде ни намёка на осуждение, одна искренняя заинтересованность.       — да уже стабильно на протяжении уже, наверное, э… года точно?? но началось это раньше. блять, я не знаю... — действительно не знает, как уместить в пару предложений все чувства, накопившиеся за такое долгое время.       — не торопись, я же не убегу. — спокойно произносит кир, а акуме от таких слов хочется расплакаться прямо сейчас и прямо перед ним.       — я же сначала перестал общаться с ребятами из компании, а потом перестал общаться чуть ли не со всеми в принципе. меня заебало то окружение, в котором я нахожусь… — мнётся, пытаясь подобрать слова. — в плане, это не те, с кем бы я мог быть самим собой. я не мог с ними поделиться личными переживаниями, а каждодневные пьянки не впечатляли от слова совсем. как я успел заметить, тебя тоже.       замолкает на пару минут, засматриваясь на уличный фонарь, но чуть погодя продолжает монолог.       — и вот пошло это осмысление того, что я вечно делаю что-то не так, что я вечно что-то упускаю, из-за ничем не обоснованных страхов… и мне не с кем обсудить всё это. полтора года я только и делаю, что занимаюсь самокопанием. спасание утопающих – дело рук…       — добродетелей. ты мог написать мне в любой момент.       — не мог. это некрасиво было бы. мы с тобой не общаемся, а тут ещё грузить тебя подобным. — и акуме реально стыдно. стыдно, что даже сейчас он нагружает своими проблемами другого человека.       — нет ничего постыдного в том, чтобы попросить у кого-то помощи. сигареты ты же у меня не боишься просить. — смотрит с таким тёплым взглядом, что серёжу ещё чуть-чуть и расщиплет на атомы. ну как можно так бессовестно убивать одними лишь глазами?       парень спускается с подоконника на пол, садясь напротив кира, полностью повторяя его позу.       — сигареты – это другое. это не что-то суперличное.       — а вот так сидеть на балконе, курить и пиздеть о том, что тебя тревожит – достаточно лично? — издевается, не иначе.       — вполне. — впервые за последние полчаса акума улыбается и смотрит в глаза напротив, но взгляд отводит так же быстро, как и улыбка исчезает с лица. — сильнее накрыло этой осенью. всё вокруг серое, мрачное и ничего хорошего вокруг. если обычно многие живут от выходных до выходных, то тут даже жить в принципе не хотелось. — шумно выдыхает и прячет голову в своих коленях. нарастающее чувство тяжести и тревоги подобно петле обвивалось вокруг шеи. говорить о том, что тебя ранило – больно, говорить об этом кому-то ещё больнее.       но когда чужая рука оказывается в волосах, мерзкая тревога сменяется нежной, и петля тяжести развязывается, освобождая шею. никто не говорит ни слова. оно и не нужно в данный момент. серёжа впервые за два с половиной года кому-то открылся, выложил почти всё, что весело на душе грузом. а его впервые выслушали, и, кажется, поняли. много слов в ответ не говорили, просто внимательно слушали, лишний раз не перебивая.       через силу поднимает голову, невольно заставляя курседа убрать свою руку с чужих волос. хотя акума был вовсе не против. глядит на собеседника такими щенячьими глазками и, готов поклясться, что через взъерошенные волосы, закрывавшие добрую часть лица, на него смотрят абсолютно так же.       — я могу тебя обнять?       — ты можешь не спрашивать о таком. конечно можешь, серёж. — отвечает кир, и даже сам тянется в объятия.       акуме становится так тепло на этом ебучем промерзшем насквозь балконе. так тепло от того, что сейчас он не один. ненадолго, но всё же не один. чужая рука опять гладит волосы, парень котёночно поддаётся вперёд, утыкаясь лицом куда-то в шею.       — пиздец у тебя сердце ебашит. — подмечает курсед.       — я щас тебя заебашу, помолчи. — отшучивается серёжа, хотя ему как-то не весело. страшно, что обо всём догадаются, а может и уже догадались. — извини, но, думаю, это правда мне необходимо. — бубнит в воротник чужого лонга.       — если ты ещё не заметил, я не оказываю тебе никакого сопротивления. обнимай, говори сколько душе угодно. — оставляет невесомый поцелуй на макушке, от которого лицо акумы уже начинает стыдливо гореть. — только не умри тут от обморожения, хорошо?       гнида редкостная. даже такой личный момент умудряется испортить, но серёжа лишь жмётся ближе, не обращая внимания на попытки чужих подколок. всё кажется таким нереальным. от сомнительны компаний до сигарет и интимных разговоров пара шагов. курсед давно отморозил себе спину, но был готов терпеть сколько понадобится, если парню станет от этого легче.       — знаешь, — волнительно начинает акума. — я ещё тогда хотел тебе написать, познакомиться там, ну, когда в компании был…       — почему не написал?       — боялся. ты вечно весь из себя тихий и занятой. не похоже, что тебя интересовало бы общение с малолетками.       — с бухающими на чьей-то хате – нет, с тобой – да. мне нравилось тогда проводить с тобой время на балконе, да и сейчас — усмехается. — тоже ниче так.       сидят молча ещё минут десять. сегодня они определённо стали друг для друга кем-то ближе, чем просто знакомые. выяснять взаимоотношения сейчас не было смысла. как-нибудь потом. успеют.       но всему хорошему свойственно заканчиваться, объятиям на балконе в том числе. киру ещё домой идти и пытаться не разъебашить себе что-нибудь на льду, одного раза сегодня ему уже хватило, да ещё и ждать автобус на остановке придётся минимум минут двадцать. домашка с университета даже не начата, а стипендия лишней никогда не бывает.       — думаю, теперь у тебя есть причины писать мне не только ради сигарет. — курсед улыбается на прощание, и даже не напоминает про деньги за сигареты. несётся вниз по лестничной клетке, сквозь записки на стенках. он не знает, что за люди живут на этажах, как их зовут и чем они занимаются в свободное время. но одно знает наверняка – на восьмом этаже ему всегда будут рады.