дворы колодцы, зашиться поглубже

Гоняю тягу, не могу остановиться Я прощупаю твои, ты прощупай мои границы Так просто тебя разбить, но так просто тебя не склеить Чудо стало доступным, в него перестали верить Останься, я покажу свою коллекцию аддикций Можешь забрать хоть всё, что никогда не пригодится «в бензиновой луже» — playingtheangel

Весь небольшой метраж однушки на шестнадцатом этаже человейника на Парнасе затапливается ранними осенними сумерками. Надо бы свет включить, да подниматься лень. Андрей сидит в кресле, забравшись в него с ногами и вяло чиркает антропоморфного волка на коммишку от очередного извращенца. Время от времени взгляд нет-нет, да и сползает на лежащего на диване Мишку. Тот валяется на животе и болтает в воздухе ногами, лицо его в свете экрана ноута с открытой на нём ФЛ-студио кажется гипсовой маской. С каждым часом ему становится всё тяжелее оставаться на месте, весь извертелся уже. Князев буквально считает минуты до того, как изображение звуковых дорожек сменится окошком ввода капчи на БлэкСпруте. Или Кракене. Или Солярисе. Или ещё где. Андрею совершенно до пизды, после того как Гидру закрыли, он никуда и не лез. Это Мишкина прерогатива находить нужные зеркала и не попадаться на фишинговые ссылки. Ебучая анатомия фурри никак не доводится до ума, Андрей раздражённо трёт пальцами переносицу и делает глоток коньяка прямо из бутылки, стоящей у подножия кресла. — Дюх, кинь денег, а? — раздаётся с дивана. Будильник, отсчитывающий в голове минуты до окончания Горшенёвского терпения радостно трезвонит. Вот значит, какие мы не гордые. Как днём в пух и прах разосраться из-за того, что кто-то использованные шприцы разбрасывает по всей квартире: «Мих, ну Христа ради, ты хоть иглы колпачками закрывай, а? Я тебя люблю безмерно, но на них мало того, что напарываться больно, так мне ещё и гепатит твой нахуй не нужен.» Так это мы святая невинность и нас оскорбили. А как приломало — сразу «кинь денег». — Сколько тебе? Чудище лесное, — Андрей лениво открывает приложение банка и кисло смотрит на графу «расходы за месяц», гордо показывающую, что за три недели они проторчали почти двести пятьдесят тысяч. Ничего, закончит все заказы и можно будет часть микрозаймов погасить. Пока он гасит, Мишка ещё наберёт. Колесо сансары. — Пятнашку. Только давай на тиньк, а то у меня сберовский счёт за долги заморозили сегодня, — недовольно хлюпает Горшок. Андрей закатывает глаза и кликает по номеру Горшенёва. — Это с учётом такси или мне потом докидывать придётся? — участливо интересуется через десяток минут, когда Мишка уже расправился с обменником и теперь вбивал заветные координаты в карту. — Да тут это самое, недалеко на самом деле, да? Один адрес через три остановки на тэшке, другой через семь, так доберусь, — нервно дёргает плечом. Одно удовольствие смотреть, как у него трубы горят. Князь хмыкает и с хрустом потягивается, лениво наблюдая за тем, как Миха прыгает на одной ноге, пытаясь влезть в свои скинни джинсы. — Ты там аккуратнее будь, окей? Телефон заряжен? — напутствует взвинченному другу. — Да чо ты, блин, всё путём. Да, должно хватить вроде заряда, — растерянно чешет голову, забирая свалявшиеся патлы за ухо. Натягивает капюшон худака по самый нос и выскальзывает за входную дверь не прощаясь. Никогда не прощается, уходя на адрес, по дороге ещё и не курит. «Ритуалы такие, понимаешь, да?» Андрей не понимает, нет. Он вообще правильный мальчик, бухает только, ну, ещё дует иногда. До Мишки ему ещё катиться и катиться конечно. Когда Горшок возвращается, Князев успевает вымыть голову, выпить чай и начать лайнить волка. — Ну? — вопросительно изгибает бровь. — Путём! — Мишка довольно лыбится и поднимает руку с оттопыренным вверх большим пальцем. Стягивает мокрую толстовку через голову, — дождь там начался, что ли? — кидает её на стул. Выуживает два замотанных в изоленту свёртка на столик и тут же начинает их дербанить. — Я ешек ещё взял, будешь? — интересуется, не отрываясь от своего занятия. — Не, я пас. Мне ж на работу завтра, — зевает Князев. — Ну, как знаешь, — крякает Мишка, наконец освобождая два зиплока из разноцветной кожуры изоленты. Четверть содержимого одного из них сразу же ссыпается в ложку, придавленную к столешнице за ручку бутылкой с водой и свешивающуюся со стола другим концом. Ни за чем далеко ходить не надо, фунфырь с физраствором стоит тут же на столе, упаковка чистых баянов лежит рядом. Мишка заливает несколько кубов в ложку, размешивает кончиком иглы, поджигает зажигалкой свечу и подносит её к ложке. Андрею это всегда кажется несколько сюрреалистичным, не смотря на объяснения Горшка, что, мол, зажигалки слишком сильно греются и обжигают пальцы, а так гораздо удобнее. Андрюха морщится и уходит на кухню заварить ещё одну чашку чая. Не нравится ему смотреть как Мишка ставится. Колодцы у него по всем центрякам и обороткам такие глубокие и страшнючие, что в них, кажется, можно заблудиться как во дворах колодцах в старом фонде. По возвращении в комнату едва не запинается об Горшенёва, раскинувшегося на мягких акустических панелях, которыми они планируют обклеить малюсенькую гардеробную, дабы записывать там вокал, но руки никак до этого не дойдут и поролон просто валяется у стены. — Дюш, — голос у него почти как мурчание, — Дюш, иди сюда, — хлопает рукой по панели рядом с собой. Стоит Князеву только опуститься, его сразу же притягивают к себе горячечными дрожащими руками и впечатывают в поцелуй. Поцелуй на вкус — откровенная химия, чужой язык пропихивает ему в рот стремительно растворяющееся колесо. Он протестующе мычит, но Миша его не слушает, продолжая целовать и цепляться за плечи. — Мих, ты собака страшная беспородная, знаешь? — с трудом отдышавшись предъявляет Андрей. — А что я сделал? Тебе понравится, — Горшок явно не чувствует себя виноватым, только лыбится щербатым ртом лучезарно. Подтаскивает к себе поближе пульт и врубает подсветку. Несколько раз кликает, переключая цвета, в конце концов останавливается на фиолетовом. Коннектит колонку с телефоном и подрубает первый альбом Пикника. По комнате разливаются заунывные трели гитар, кутая в себя, как в большое тёплое одеяло. Князев откидывается на поролон, из-под прикрытых глаз наблюдая за тем, как тени собираются в медленный хоровод под хорошо знакомые мелодии. Мишка клубочится под боком и совершенно счастливо хихикает, утыкаясь холодным носом между андреевской шеей и плечом. Спустя два трека становится очень хорошо, Князь будто парит, а музыка мягко покачивает его на воздушных потоках. Миха снова лезет первый, но теперь поцелуй выходит скорее мягким и очень тягучим. Андрей с удовольствием перебирает горшенёвские грязные патлы и улыбается ему в губы. — Миш, ну нельзя же так жить всегда, а? — момент портить не хочется, но Дюха особо не контролирует, что говорит, мысли не фильтруются перед вербализацией. — Да завяжу я, Дюш, завяжу обязательно. Видишь же, в этом месяце поменьше, да? Ты не думай. Смотри как хорошо, а? — ластится к Андрею всем худощавым телом, коленками острыми слегка пинается. И правда хорошо. Они лежат так ещё несколько часов, нежно касаясь друг друга и слушая музыку, особо не говорят. А что тут скажешь-то? — Сашка говорит, что нам разрешили на фесте в Ионке выступить через месяц. Мы станем звёздами, Андрюх, слышишь? Про нас все узнают, — полуневменозно бурчит куда-то в шею. А Князеву горько так, что выть охота. *** На следующее утро помятый Андрей бредёт на работу в кофейню в абсолютно растрёпанных чувствах. Просто нестерпимо осознавать, что Мишка, его ласковый и самый лучший Мишка с ослиной упрямостью убивает себя каждый день. Князев разжился контактами какого-то крутого московского нарколога, но у него ровно ноль идей, как уговорить Горшка принять помощь. Ладно, в конце концов, пока этот уникум не поставился случайно метадоном вместо мефедрона — всё можно исправить. Пока они живы — всё поправимо.

Чувства загнулись, как только мы слезли Всё просто: в трипах мы были обусловлены контекстом И когда контекст пропал — любовь закончилась Small talk в прихожей, и границы съёжились «в бензиновой луже» — playingtheangel