ghostdust

      Ксавье пять. Мама заказала большой торт на его день рождения, пригласила ребят. Все веселятся, кроме маленькой, почти прозрачной девочки в черном платье и с двумя косичками. Виновник торжества не хочет, чтобы кто-то грустил на его празднике (особенно девочка, ведь мама всегда говорит, что девочек надо защищать и спасать, потому что они принцессы), поэтому отважно берет самый красивый кусок торта – с фигуркой медвежонка, между прочим – и протягивает печальной гостье. Та вместо благодарности говорит что-то о том, что праздновать дни рождения глупо – ведь они приближают к смерти – но угощение принимает, что заставляет маленького Торпа улыбнуться. Он чувствует себя рыцарем, спасшим принцессу, а мама одобрительно показывает палец вверх.       Ксавье семь. Он сидит на коленях у почтенной тетушки – отец давно бы отругал его за такую вольность, но пока его нет, то можно прижаться к этой взбалмошной старушке, перебрать детскими пальчиками крупные бусы на уже дряблой и обвисшей шее, вдохнуть удушливый запах ее парфюма. Пожилая дама рассказывает ему сказки о своих приключениях – глупости – она все выдумывает – бабушки сидят дома и смотрят дурацкие телепередачи, а не грабят банки и уж тем более не путешествуют с пиратами – но Ксавье делает вид, что верит. Теплые морщинистые руки заботливо держат мальчика – вот бы никогда не взрослеть, вот бы остаться так навсегда!       Ксавье десять. Вокруг все одеты в черное, как и он. Взрослые плачут, потому что любимая тетушка умерла. А как это – умереть? Она уснула и не может проснуться? А вдруг она проснется там, в земле, и ей будет темно и страшно? Младшему Торпу на секунду становится грустно, а в носу начинает щипать. Отец говорил, что мужчины не ревут, что это недостойно, но как сдержаться, если все говорят, что тетя больше никогда не придет в гости? Что ее вещи вынесут на помойку, а ее уютный домик уйдет с молотка аукциона?       – Привет, – рядом раздается смутно знакомый голос. Ксавье оборачивается и видит девчонку в черном платье и с двумя косичками-виселицами. Где-то он уже ее видел... Неважно.       – Привет. Я Ксавье. Не хочешь поиграть в прятки? – незнакомка кивает, и младший Торп зовет других ребят. Все кажется веселым до момента, пока он не решает спрятаться рядом с тетушкой в гробу. Крышка захлопывается, и как бы не старался мальчик, его никто не слышит. Почему так тяжело дышать, мамочка?       Ксавье десять. По всему городу развешаны листовки с его фотографией и пометкой "Вознаграждение". Газеты трубят о таинственной пропаже наследника известного медиума с похорон, нет никаких зацепок и следов, словно Ксавье испарился. Нет, не так. Он оставил после себя горстку пепла, но кто же разберет сейчас? Обидно, что отец оказался обычным фокусником и шарлатаном – не смог найти сына, когда он так близко – ходит по огромному поместью, гладит по голове безутешную мать, которая все еще его ждет. В семье самый настоящий разлад – родительница Ксавье уверена, что всему виной деньги Винсента, что их сына похитили, а медиум скупится на выплаты. Ежедневно в доме раздается трель телефона – очередные мошенники сообщают, что мальчишка у них, и повышают ставки. Ксавье больно смотреть на все это, ему очень жаль маму, но как бы парень не старался подать знак – ничего не выходит.       Ксавье в очередной раз десять. Ну, вообще-то, будь он жив, отмечал бы тринадцатилетие. С утра в поместье суета – мать ревностно следит за тем, чтобы блюда были приготовлены по высшему разряду. Дни рождения Ксавье – последняя радость, что у нее осталась, несмотря на увещевания Винсента жить дальше. Как это – продолжать жить, если лишился самого смысла существования? Неизвестность сводит женщину с ума, но она скрупулезно сверяет списки гостей, развешивает поздравительные плакаты и прячет подарки, словно ее мальчик не пропал без вести, а вышел прогуляться во внутренний дворик. Ксавье уже все равно, ему кажется, что он выплакал все слезы вместе с матерью. Отпусти меня, мамочка. Я устал.       На праздник приезжает не так много народа – никто не хочет разделять торжество безумия и отчаяния миссис Торп, даже ее собственный супруг. Однако за столом рассаживаются гости – их траурно-черные одеяния как никогда соответствуют реальности.       – Привет, – раздается незнакомый голос прямо над ухом Ксавье. Он осматривается, пытаясь понять, к кому обращаются и тут же узнает мрачную девочку с косичками. – Невежливо, знаешь ли, так себя вести на собственном дне рождения.       – Т-т-ты меня видишь? – неужели призрака можно напугать? Но девчонка презрительно фыркает, словно он сморозил какую-то глупость.       – Конечно я тебя вижу. У меня отличное зрение.       Ксавье зовет мрачную гостью в укромный уголок и рассказывает ей все. Та молча выслушивает, даже не перебивая мальчишку, не называя его слова бредом.       – А каково это – умереть? – смотрит с неприкрытым любопытством. Торп пожимает плечами – он толком не помнит, как это случилось, чувствовал ли что-то в этот момент. Единственное разочарование, которое мальчик испытал – нет никакого "того" света, нет рая и ада, он просто остался здесь, вынужденный каждый день видеть слезы матери.       – Страшно. Я как будто остался один, а все вокруг живут дальше, словно меня и не было никогда.       – Глупости – я бы хотела, чтобы меня оставили в покое и не трогали.

***

      – Температура не спадает, – Мортиша вымученно смотрит на старшую дочь, мечущуюся в постели. Бедная девочка так мучается, и женщина впервые страшится, что вновь кого-то из близких нужно будет отпустить. Гомес сидит под дверью – собственная беспомощность душит, пока в комнате проваливается в забытие любимый ребенок. Так не должно быть. Не должно.       Не помогают ни настойки Мортиши, ни заговоры бабули, ни дурацкие лекарства, без конца выписываемые врачом. Уэнсдей заметно похудела, и без того большие черные глаза кажутся бездонными, щеки впали, а до этого всегда безукоризненно расчесанные волосы безнадежно спутались. Девочка стонет, сводя с ума родителей, по очереди дежурящих у ее ложа. Уже неделю Уэнсдей страдает – в самом ужасном смысле этого слова.       Внезапно становится легче, словно кто-то щелкнул переключателем. К обессиленной руке прикасаются чужие пальцы, на что младшая Аддамс едва заметно улыбается.       – Ты больше не будешь один.