Прощение.

— Я не смог их защитить, Отец. Мне пришлось оставить их, Отец. — По паузам, которые Лини делал, прежде чем произнести каждую фразу, и по тому, с какой скоростью выпрыгивали слова из его рта было понятно, с каким трудом ему дается признание хоть неприятных, задевающих амбициозность и эго мальчишки, но все же неоспоримых фактов. Лучше бы этот взгляд был холодным. Осуждающим, злобным, разочарованным, испуганным, да каким угодно, только не таким. Выражающим абсолютное «ничего», настолько, что образовывали вокруг себя темные волны глухого гудения. Лини уже давно научился смотреть Отцу в глаза, но теперь облако стыда отодвинуло его от той межи, что означала бы начало успешного сопротивления этой бездне, пустой, не внушающей иного, кроме прожигающей насквозь тревоги. Красные полосы на инстинктивном уровне сообщали о приближении опасности, будто он был несчастным грызуном, повинующимся страхам, и побуждали иллюзиониста скукожиться от пассивной паники, отдающей в груди и животе, расползающейся холодком до кончиков пальцев. От нарастающей отвратительно режущей изнутри вибрации Лини готов был извиваться во все стороны, словно за шиворотом оказался бы ядовитый скорпион. Он стал заметно чаще дышать, не знал, куда деть руки, заламывая пальцы за спиной. А прошла всего минута. Наконец, он не выдержал. Парнишка склонился еще ниже чем во время приветствия, а затем, немного подумав, и вовсе встал на колени, и в жесте в какой-то степени наглом аккуратно, но уверенно взял черную руку, что лежала на подлокотнике. Он накрыл ладонь своей, поднося ее как можно ближе к лицу. Все это время взгляд Лини был опущен, сосредоточен на чем-то мелочно-абстрактном, что было перед ним, но теперь он вновь решился встретиться глазами с Ней, и по спине его ударило холодом, а в висках больно закололо, когда он вновь задержался на этих жутких зрачках. — Отец, прости меня. — Говорит он уверенно: все же, Лини не боится, ведь страх провоцируют вещи, воспринимаемые намного более осознанно, чем то, что чувствовал он. — Я виноват. И я все исправлю, если позволишь мне сделать это самому. Первый раз за некоторое время, когда Арлекино сдвинулась с места — она убрала ладонь от чужих и встала. Протянув руку к Лини, жестом она приказала ему встать. Улыбка расцвела на лице Слуги, приветливая, смягчающая тот эффект, который производили буквально все остальное, что она делала. Длинные пальцы вплетаются в светлые волосы на затылке, и Предвестница тянет парнишку на себя. Лини был готов заплакать. Заплакать от облегчения, потому что Отец не зла на него по-настоящему. Заплакать, вместе со слезами давая волю страху за то, что сестре и брату уже не помочь, чувству вины за то, что ответственность за это лежит на нем. Заплакать от того, что Отец понимает его, как никто другой. Но иллюзионист сдержался, лишь обнял Четвертую в ответ, будто в последний раз. Арлекино зажмурилась на несколько секунд и крепко сжала зубы — это Лини почувствовал чем-то в районе виска, но не придал значения. Отстранившись, Предвестница вернула улыбку, точно она с ее рта и не сползала. Теперь уже обеими руками держась за голову Лини — вторая аккуратно накрыла его щеку — она наклонилась и прижалась губами ко лбу парнишки, задержавшись, пожалуй, чуть дольше, чем нужно. — Спасибо, мальчик мой. Ладонь сползла на подбородок, чуть подхватывая его, будто вытирала грязь. Лини не совсем понял, за что его поблагодарили, но материнское тепло, пришедшее на смену тревоге, заставило его просиять в лице и потянуться к женским рукам. Но он не успел — послышался хруст, основание ладони теперь резко надавило на подбородок, а пальцы другой тянули на себя, поворачивая голову мальчика в сторону до того щелчка невозврата, когда в глазах его так навсегда и застынет этот восторг, эта гордость от похвалы, что вознесется вместе с юной душой. Арлекино не смотрит на него. Она удерживает тело в этом положении, но что-то не позволяет ей отпустить его. Предвестница морщит нос, ее губы дергаются, обнажая зубы, когда хруст ненадолго возобновляется, ведь она не останавливается, пока лицо Лини не отворачивается полностью, соответствуя спине. Когда тело падает на пол, она смотрит наверх. Прижимает руку к глазам, делая шумный вдох-выдох через рот, проводит вниз, оттягивая кожу лица, и еще раз тяжело вздыхает, поджимая губы. Но все еще не опускает глаз на Сына, когда резко разворачивается на каблуках, чтобы уйти прочь.