Зелёные причуды

— Деку, остановись.       Зелёные молнии оплетают всё тело и забирают малейшие шансы на шаг. И у героев, и у владельца причуды. Всё застопорилось, остановилось на моменте, когда они попытались помочь, попытались спасти, когда Каччан...       Когда Каччан. — Деку!       И Изуку не понимает, почему он один остался на точке в бесконечности. Зачем ограничили его пространство и за что забрали доступ к лёгким.       Чёрт. Он и вправду сейчас задыхается. — Чёртов, мать его, Мидория Изуку! Быстро посмотрел на меня!       Деку переводит взгляд на источник криков и видит Очако, а за ней ещё много каких-то людей. Она повышает голос при ком-то только, когда злость уже на грани. И наверное, если бы у него не было гипоксии, то он сказал бы инстинктам перестать защищаться. Головой бы понял, что нужно пойти и извиниться за то, что уже успел испортить. Однако сейчас зелёные петли не часть нейронной сети, они завязываются смертоносной паутиной вокруг его кулаков.       Когда Каччан.       И не просто же так. Герои никогда не используют свою силу просто.       Изуку очень, очень. Очень. Невероятно сильно, так, как никто не мог и никогда не должен был делать — облажался. Когда Каччан. Очень. Об этом невозможно думать. Это слишком, слишком.       Поэтому зелёные петли стягивают кожу до посинения и, кажется, шея сейчас отвалится. Изуку не будет извиняться, не будет останавливаться — он заслужил наказания, о другом не может быть и речи.       Факт его ошибки сейчас лежит на грязи в окружении сотни человеческих конечностей. С такой температурой, с которой априори никогда не мог быть. «Всё в нашем мире возможно» — не должно было стать этим. Изуку нужно, чтобы что-то было нереальным, всего одно семнадцатилетнее, взрывное и такое маленькое по сравнению с целой Вселенной. За это он всё отдаст.       Пусть его и заберут. — Изуку!       А потом он снова делает ошибку. На короткий миг вглядывается в лицо Очако. И, оказывается, всё время ему что-то говорили. И он зачем-то вслушивается. —...ты злишься. Невероятно, сильно — до боли злишься, — нет, ты не понимаешь, это вовсе не та эмоция. Это что-то другое, Уравити, что-то намного больше — слова остаются за пеленой кислорода, он снова и снова ошибается, продолжает отвлекаться. — Но, Изуку, нужно прийти в себя. Ты обязан. Деку должен быть здесь.       Нет.       Кто-то дёргает его за петли на шее и пытается заземлить. Веет холодом. Как когда Каччан, но сейчас герой не подвижен. Наверное, это Тодороки. А он сильный, поэтому, конечно, у него получается перехватить путы. И нежеланный кислород обжигает лёгкие. — Твоя злость ничего не исправит. Могут погибнуть другие.       Зато желанные слова ударяют вновь по маленькой застывшей точке в бесконечности. Господи, как же это... — Тяжело, — вываливает Изуку с хрипом и валится на землю сам.       Зелёные молнии, оказывается, сплели всем ноги в радиусе пятидесяти метров от Деку. А десять перед ним занимали одноклассники, его товарищи, те, кто тоже был когда Каччан. И сейчас идут с вытянутыми руками к нему.       Лучше бы они добили его, чем потянулись за объятием. — Мы понимаем тебя, Изу. — Мы чертовски сильно понимаем, какого тебе сейчас. — Каччан, бы нам врезал за такое, но — это был точно Каминари, его слезы и сип. — Но хотя бы один раз можно.       На плечах Изуку остаются дорожки чужой скорби. Потери, которой не должно было никогда быть. И он не понимает, почему ему не дали потеряться тоже — это было бы справедливо, и даже не то чтобы честно по отношению к нему просто... — Мидо-бро, — Киришима смотрит на него, когда остальные притихли и не могут даже попытаться поднять голову, чтобы встретиться с обрывистым бормотанием. — Не надо. Т-ты, пожалуйста, тихо.       И Изуку замолкает.       Герои никогда не используют свою силу просто.       Нужно время. Когда Каччан.       Скоро он сможет остаться один на один с зелёными молниями.