Окон московских свет

Гелевая ручка протестует – с недовольством выплёвывает синие чернила, которые становятся маленьким, неприятно глубоким на вид морем, растекающимся по бюллетеню. Антон посмеивается негромко, устало и на щеках появляются едва заметные ямочки – интересно, канцелярские принадлежности могут посадить за порчу государственного имущества? Вместо крестика в бюллетени – неаккуратное пятно растекшихся чернил, которое стремительно ползет к фамилии кандидата, норовясь закрыть собою потенциального мэра столицы. Выбор без выбора – дело привычное. Москва превращается в сборник кричащей и проплаченной навязчивости и становится тошно бродить по улицам – ненароком встретишься взглядом с улыбчивым лицом кандидата, смотрящего прямиком в душу с баннеров, в руке случайно окажется листовка, быстрым движением протянутая на выходе из метро, и весь окружающий мир будет заботливо напоминать о голосовании. – Каждый год одно и то же, – в квартире заботливо пахнет домом и сентябрьской сыростью, а Олежа бурчит куда-то в ворот свитера. И ведь правда – где бы не оказался крестик в бюллетени, в итоге его переставят туда, где ему необходимо быть, чтобы с гордостью объявить о высоких процентах голосов за определенного кандидата. Изменениям старая, как мир, схема не подлежит, да и чтобы что-то менять, сил не находилось. Антон вешает пальто в коридоре и случайно касается кончиками пальцев дипломаторского плаща – красная подкладка выделяется среди привычного сумрака коридора и напоминает времена, когда на протестантскую деятельность хватало сил. – Ты голосовал? – слышатся усталые нотки удивления, брови аккуратно приподнимаются, но искренней заинтересованности, как прежде, нельзя было найти. Звёздочкин подходит со спины, неловко касается запачканным рукавом чужого плеча и утыкается прохладным носом в макушку – сейчас станет тепло и спокойствие плавными, едва ощутимыми волнами растечется по телу наперерез усталости. – Да, – отвечает он, ненароком касаясь губами тёмных, слегка кучерявых волос. Душнов вытягивает руки вверх, тянется довольно, становится похожим на кота – остаётся только замурчать и выйдет собственный домашний шерстяной трактор, – и обвивает пальцами разгоряченную шею возлюбленного, прижимая ближе к себе. – За кого бы ты не поставил крестик в бюллетени, – начал он и задумчиво облизнул пересохшие губы, давая себе время сформулировать мысль. – Считай, что поставил этот крестик на Дипломаторе. Из-за приоткрытого окна подул осенний ветер, а плащ в коридоре позволил себе тоскливо шелохнуться, напоминая о себе. Где-то на одной из полок – помада, продолжающая бездумное существование в квартире. Вещи растворялись в тяжести действительности – становились ненужными, теряли собственное предназначение и, если не высказывали протест, подобно ручке на пункте голосования, то продолжали нести в себе воспоминания о былом. Антон вздохнул. И этот вздох поглотила всеобщая тоска, он потерялся в чернильном пятне на рукаве и запутался в легких кудрях чужих волос. Вздох исчез, как исчез Дипломатор – в один момент вылетел из груди так, что обратно вернуться не захотел, да и организм не принимал. Словно перешагнув жёлтые буквы «Д», преодолев «давайте поговорим» и дав самому себе ответ на вопрос «где наш герой?», Звёздочкин успокоился. Принял, как должное, решил, что перерос. Альтер-эго исчезло из жизни, но осталось общим воспоминанием, напоминая о себе лишь изредка – старыми статьями из газет, проплаченными выборами или листовками с призывами «давайте поговорим», появляющимися всё реже и реже. В конце концов, Дипломатор – это всего-навсего использованный избирательный бюллетень, запачканный чернильным подобием крестика.