Часть 1
24 января 2024 г., 16:21
Впереди была темнота. Подними руку — и она потеряется в этой густой тьме.
Точно такая же темнота была справа и слева. Со всех сторон, куда ни повернись.
Поворачиваться было тяжело. Поворачиваться не имело смысла.
Сначала было страшно. В тишине отчетливо раздавался бешеный стук сердца — он наполнял пространство, как будто сидишь в Часовой башне, а стрелки рвутся вперед, подгоняя мир вокруг, лишь бы скорее добраться до двенадцати. И замираешь в ужасе, ожидая, когда колокола над головой пробьют полночь — и в то же время надеешься, что их звон дарует освобождение, лишив чувств и сознания.
Липкий страх рождался у основания шеи, стекал медленно, как воск свечи, обжигал холодом, скользя вдоль позвоночника, пропитывал каждую мышцу, заставляя ее застыть. Губы искривились, мелко подрагивая, челюсти сжались. Рваное, резкое дыхание — чтобы ненароком не пропустить опасность за шумом собственных вдохов и выдохов. Которых, наверное, скоро не будет — страх сдавливал горло.
Пальцы судорожно царапали пол, будто была надежда нащупать палочку, схватиться за теплое древко, создать луч света, но находили лишь острые углы камней, обдиравшие кожу до крови. Казалось, ее металлический запах оседает на стенках носа.
Мышцы продолжали неметь, одна за другой. Сердце рвалось наружу через этот сжавшийся каркас бесполезного безвольного мяса.
Не хотелось умирать. Не хотелось столкнуться с чем-то похуже смерти.
Теперь отчаяние вступало в свои права — медленно. Ему некуда торопиться, рано или поздно оно охватит целиком.
Дрожь по спине — как будто посреди любовной игры легко провели по коже пером или в толпе случайный прохожий задел краем мантии. Неожиданность — испуг, — и вдруг даже кажется, что приятно.
Глубокий вдох и медленный выдох в попытке успокоиться, расслабить скованное ужасом тело, но последовавший за щекоткой холод лишь вызывает новый приступ дрожи, и она больше не похожа на что-то хорошее.
Но страх все же отступает. Вокруг — пустота, темнота, ничто. Внутри — ничто.
Лишь в ушах медленно нарастает гулкий шум, невнятное жужжание, и сквозь него тихо, но пугающе отчетливо продираются новые звуки.
Мы застряли здесь, дорогуша…
Голос зловещий, пробирающий до глубины сознания, будто сама старуха-смерть стоит за спиной, наклонившись прямо к уху, и шепчет, глотая звуки.
Мы проиграли, дорогуша, мы останемся здесь навсегда…
Свистящий шепот становится громче, но и назойливый глухой шум на фоне нарастает, будто приближается рой насекомых. Их хочется отогнать, но сил поднять руку нет.
Ты уже ничего не сможешь сделать.
Шея затекла, но это неважно. Голова безвольно откидывается назад, ударяясь о каменную кладку. От места удара расползается холод, простреливая по нервам до кончиков пальцев.
Бояться не надо. Отпусти себя.
Слова вязкие, тягучие, они сплетаются в удавку, охватывают шею, и петля затягивается. Она выдавливает из глубины сознания образы — смутные, изломанные. Как будто через расписанное морозным узором окно — картинки прошлой жизни разбиты на осколки, затуманены, расплывчаты; краски добавляют лишь боль и страх, которые тянутся из воспоминаний через время.
Черная метка в небе — сквозь дымку морозного окна она похожа на северное сияние. Радостные крики болельщиков на квиддиче в голове звучат глухо, но лишь только они сменяются ужасом и паникой, так продираются из глубин сознания намного резче. Сейчас сердце тоже трепещет, но как-то вяло.
Невидимый омут памяти за мутным стеклом дрожит, воспоминания в нем вихрятся, выплескивая новое забытое чувство.
Неудача накрывает с головой. Попытка — осечка. Попытка — провал. Снова мимо. Снова не получилось. Искать, не сдаваться, нужны ответы, нужно решение, но есть только вопросы, есть только попытки, есть только отчаяние. Так хотелось поддержки, но можно было рассчитывать только на себя. Так хотелось уйти, но идти было некуда.
Снова всплеск в невидимом омуте.
Дома больше нет. Есть лишь постоянный страх. Оглядываться входит в привычку. Но не сейчас — сейчас со всех сторон подбирается пустота.
В уголках глаз скапливаются скупые слезы. Смахивать их нет сил. Старуха-смерть подсовывает воспоминание за воспоминанием, и ее черные одежды рваными лоскутами накрывают колени — так близко она подошла. Лохмотья скользят по голой коже рук.
Щекотно. Это должно быть щекотно. Но ощущений больше нет.
Взгляд тонет в пустоте — через все воспоминания, через все узоры на окнах.
Среди мороза, сковывающего тело, хочется немного тепла, и так приятно слышать густой, обволакивающий шепот старухи.
Позволь мне обнять тебя.
Позволь подарить поцелуй…
Вспышка света такая яркая, что невозможно остаться в сознании.
За секунду до нее через жужжащий гул пробивается отчаянное «Expecto Patronum!»
Малфой резко раскрывает глаза и дергается всем телом.
В этот раз вспышкой света он обязан солнечному лучу, пробившемуся сквозь неплотно прикрытые шторы.
Он еще какое-то время лежит неподвижно, как будто не веря, что только что схватившая его за горло пустая тьма действительно рассеялась, а потом тихо выскальзывает из постели.
Поцелуй дементора был не просто частым ночным кошмаром. Это была реальность, которой он избежал лишь чудом, — и подсознание продолжало услужливо напоминать ему, что даже в мире, и так сотканном из магии и волшебства, для справедливости все равно требуется чудо.
Три года назад в неразберихе послевоенных процессов и в ответ на жажду мести простых обывателей Министерство стремилось правдами и неправдами показать бурную деятельность — и за это стремление расплачивалось головами всех, кто хоть как-то был причастен к делу Темного Лорда. Малфой должен был стать лишь одним из многих. Судебный процесс провели быстро, не привлекая ни публики, ни лишних свидетелей — да кто в здравом уме стал бы защищать Малфоя, представителя одной из самых лояльных идеям Лорда семьи? Приговор исполнялся немедленно.
Патронус, спасший его в последнюю секунду, был в форме выдры. Он не знал этого тогда и узнал лишь много дней спустя.
Малфой стоит у окна в кухне, прижавшись лбом к холодному стеклу и глядя вдаль. Перед окнами — мрачного вида многоэтажка. Она расчерчена ровными квадратами окон, и их однообразное постоянство успокаивает. Чуть дальше тянется линия электропередачи, и Малфой переводит взгляд на опоры, считая перекладины. За эти три года он обнаружил, что упорядоченность маггловского мира может успокаивать. Ему нравятся индустриальные пейзажи. В четкой геометрии форм, в строгих пересечениях черт чувствуется надежность. Поэтому каждый раз, когда ему снится кошмар, после пробуждения он приходит к окну и смотрит на выверенные линии маггловских сооружений. Он знает, что главное — не смотреть направо, где зияет пустыми окнами много лет как заброшенный недостроенный дом: черные дыры на месте стекол таят в себе пустоту, и она вернет его в кошмар.
— Эй, — тихо окликает его из-за спины родной голос. Маленькие теплые ладони касаются спины, и он понимает, что все это время тяжело дышал, не в силах выпустить тьму из сердца. Но Грейнджер прижимается лбом к его лопаткам и скользит ладонями к груди, заключая его в объятия и замирая.
Три года назад она была на пике славы — конечно, как тень Гарри Поттера, но все же. Три года назад им не давали прохода, отвлекая глупыми вопросами. Грейнджер до сих пор сожалеет, что улыбалась в колдокамеры и не успевала вмешиваться в судебные жернова, позволив им перемолоть невиновных на откуп толпе. Но несмотря на шумиху вокруг себя, они все же услышали о приговоре Малфоя и смогли остановить его в последний момент. Она помнила, в какой ярости был Поттер, и до сих пор слышала в голове отголоски скандала, учиненного троицей в кабинете Бруствера.
Грейнджер чувствовала непомерный груз вины за тех, кого не спасла, — и потому сосредоточилась на поддержке единственного, кому смогла помочь. Первые несколько недель Малфой больше напоминал овощ, лежа в кровати в палате-одиночке и глядя в потолок. Она приходила почти каждый день. Говорила. Задавала вопросы, не ожидая ответа на них. Читала вслух — но не «Пророк» или какие-нибудь «Сказки барда Бидля». Она принесла что-то, что никак не должно было затронуть воспоминания, — маггловские книги и журналы. Казалось таким нелепым читать о неволшебном мире представителю древнейшей магической династии…
И каждый день Грейнджер боялась, что дементор подобрался слишком близко к его душе и они всё-таки пришли слишком поздно.
Но постепенно лед начал таять. Малфой отнесся к ней недоверчиво и вовсе не понял ее обсессивного стремления проводить свободное время в его палате, но постепенно втянулся в разговор. Иногда он замирал, чувствуя подступающую из памяти морозную тьму, но Грейнджер училась бороться с ней. Она показала ему, как заполнить пустоту музыкой. Помогла вспомнить, что в мире есть цвета. Еще несколько недель спустя она сидела в изножье его больничной койки, переплетя ноги с его, и показывала иллюстрации в книгах, рассказывая о маггловском мире. Ее истории вызывали у него в душе спокойную отрешенность.
Малфой переехал на диван в ее гостиной прямо из Мунго. Через два месяца он переехал в ее спальню. Здесь обступающая со всех сторон тьма стала появляться в его снах чуть реже.
От его дыхания стекло затуманено, и Грейнджер поднимает руку и рисует на нем вышку ЛЭП. Сначала ровные параллельные линии, потом — пересекающиеся с ними. У нее получается на удивление ровно, и Малфой пристально следит за строящимся рисунком. Мерные движения руки успокаивают окончательно, и он расслабляется.
Грейнджер выдыхает в его лопатки и роняет на кожу короткий поцелуй. Она не может прекратить спасать его. Ей тоже снятся сны — о том, как дементор медленно приближается к побелевшему юноше, о том, как почти видимая тонкая ткань души отрывается от тела. В своих снах она столько раз не успевала его спасти. И тогда уже по ее коже ползет липкий страх, обжигая холодом, заставляя каждую мышцу застыть в неестественно напряженном положении. И тогда в ее ушах нарастает гулкий шум, невнятное жужжание, и сквозь него тихо, но пугающе отчетливо продирается:
Ты снова не успела, дорогуша…
И тогда она падает на колени на пол камеры в подземельях Министерства, ударяясь о каменную кладку. От места удара расползается холод, простреливая по нервам до кончиков пальцев.
Теперь спешить уже некуда. Отпусти себя.
Слова вязкие, тягучие, их удавка затягивается петлей на шее. Пока она сдавливает горло, Грейнджер ловит обрывки воспоминаний: паника, неудача, боль, одиночество, страх. Вина.
Её сознание умеет подавать чувство вины с изощренным изяществом.
Но утром, пряча слезы в глазах за спиной Малфоя, она снова чертит ровные линии на окне, успокаивая его и себя. Убеждая, что он не отпустил себя, а она не опоздала. Что они заслужили еще один день.
