Сладкий дурман чая с Мелиссой

      Уже как-то до смешного привычно Грета застала Мел в кабинете в пол-оборота, смолящей сигару без какого-либо стеснения, наполняющую терпким, насыщенным ядрёным запахом и дымом табака всё вокруг, он въелся в мебель, стены, совсем не спешил покидать пределы доступного пространства через открытое окно. Однако представшая перед глазами картина вызывала искреннюю улыбку, тягучее, медовое, пушистое, подобно меху крохотной шиншиллы, тепло в груди — родное, близкое и до боли знакомое. На появление потерянной на несколько долгих недель гостьи раздалось постукивание ногтей о гладь красного дерева да смятый смешок, походящий на презрительный возглас, но они успели слишком глубоко пустить корни, изучить повадки друг друга, чтобы знать, значения того или иного действия, жеста, эмоции на лице. Сейчас именно радость, трепетность от встречи после вынужденной разлуки главенствовали, не копоть злобы, обиды, прочей мерзости.       Зашла без стеснения, приглашения вслух, ведь знала — можно, не осудят, не скажут гадость, не погонят за несоблюдение субординации. Щекочущий нос дым мешал, от него хотелось чихать, язык не отлипал от нёба — мнимое сдерживание. В глубине засело предвкушение от скорого обжигающего губы чая с лимонной мятой, приносящей умиротворение, полную расслабленность в голову и налившиеся усталостью от дороги мышцы. От самой хозяйки кабинета так не пахло, несмотря на имя, однако цитрус был: острый грейпфрут, нотка непонятной сладости, смолистый кипарис. Дерзкий, наглый аромат, сливающийся с ней, отражающий душу, больше подходящий мужчинам, именно такие похожие нотки оставались шлейфом от какого-то профессора, прошедшего по коридору чужой академии. Увязла в пьянящем дурмане Грета, выдала смущённую улыбку, дёрнув губами, вероятно, глупо забыть всё разом: зачем пришла, что следовало сказать, но у неё получилось. Взгляд остался на сцепленных в замок руках, лежащих на коленях — послушная робкая ученица.       — Дай угадаю, ты даже вещи не разобрала, сразу побежала ко мне, — посмеивалась мягко и одновременно звучно, беззлобно Мелисса, стряхнув пепел перед последней затяжкой. — Рассказывай, как всё прошло, раз не терпится.

***

      Юго-восток А́якса никогда не манил Грету, не пробуждал желания исследовать, истории мало, жизнь мирная в основном, но привередничать не приходилось, других вариантов на экспедицию не нашлось. Предположительно в этих местах находилось древнее захоронение, возможно, старше периода Потерянной половины. Удивительно, однако про те далёкие-предалёкие времена известно больше, найдено реликвий, останков тоже, по сравнению с жалким кусочком в полстолетия, письменность появилась раньше, должны были остаться записи, упоминания, хоть что-то. Но, кажется, будто мир сгорел в избирательном умном пламени, насланном могущественным божеством или кем-то вроде Зилгариста, который, несмотря на бесчисленные уговоры, так и не поведал кусочка про жизнь тогда, говорил, что заточение постигло быстрее. Часто ворчал, ругался, в конце уставший гнал прочь, приходилось сворачивать тему.       Зилгарист при своём слабом здоровье держался с поистине королевским достоинством, частично манеры, общая невозмутимость перекинулись на ученицу, отчасти из детского желания подрожать для получения одобрения. Ни один выверт не работал, если он чего-то не хотел, то можно оставить попытки поменять ситуацию. Единственное в случае с получением нужной информации упрямство и молчание злили, как и непоколебимая гордость, отнюдь не восхищали. Слова про способности и похвала за успехи растекалась теплотой в душе, трюк каждый раз отвлекал и уводил разговор в нужное преподавателю русло, а Грета клялась больше не поддаваться. Порой излишне проникающие взгляды сощуренных глаз настораживали, словно вот-вот он спросит нечто важное, волнующее до глубины души, в конце всё наваждение рассыпалось сухим песком сквозь пальцы. Хранил тяжесть прошлого в сердце. Образ кого-то знакомого, дорогого видел в ученице.              В спальне пахло стираным бельём, которое утром поменяла ученица, феал заливал комнату голубым, игрался холодными оттенками на простынях, седые спадающие по плечи нити делал тоньше, чем они были на самом деле. Для видящего глаза слишком ярко и непривычно от окружающей белизны, дрожали ресницы, когда второй жёлтый оставался неподвижным, не прятался за веком. На коленях в миске лежали бархатистые плоды, на бочках розового золота застыли пропущенные полотенцем прозрачные капли воды. Зилгарист по старой привычке взял персик травмированной рукой, будто та осталась целой, нежил, как бы вспоминая ощущения, взвешивал, зажимал нетронутыми тремя пальцами. Неудобно. Фрукт выкатился, ударив по запястью, отскочив на постель, оба наблюдали за его метанием в скалистых складках, петлянием меж незаснеженных гор. С кряхтением, однако сам, учитель возвратил себе беглеца.              — Вы не голодны? — вопрос прозвучал очень осторожно, Зилгарист так и не попробовал персика, лишь крутил в покалеченной руке, разглядывал, порой усмехался. — Хотите, я принесу суп или что-то другое, что пожелаете?              — Не стоит, я хочу персики. То дерево во дворе мы вместе посадили, нет, неправильно. — Он одёрнул себя, помотал головой, сжал сильнее обычного, кожица спелейшего плода треснула, дав соку излиться на пальцы. — Я не сажал, только помог осуществить желаемое. Тогда было лето, душное и засушливое, мы выходили на воздух ночами…              Это загадочное «мы» разливалось кровавой, солёной горечью, отдавалось в душе треском льда, сколько одновременно света и боли впитало. Под «мы» скрывались и его заслуги тоже, причастность к маленьким свершениям, вроде выращенного дерева, отданные силы и здоровье ради осуществления желаемого, отнюдь не его, а «их». Одно лишь «мы», за которым скрывался учитель и кто-то без имени, ставший довлеющим дополнением, кому отдана ведущая роль в тандеме простого обрывочного слова. И его нет сейчас рядом, как и в живых. Кто-то въелся в память, опутал корнями-цепями сердце. Зилгарист мужественно страдал, ведь его «мы» остались в прошлом, которое не позволял себе вернуть.       Зилгарист поднёс персик к носу, шумно, с наслаждением, полной грудью вдохнул напитанную теплом феала сладость, испытал умиротворение, больше яркий свет не тревожил глаза, а разум погрузился в далёкую клетку воспоминаний. Кончики пальцев сдирали круговыми движениями кожицу, пачкались в светлом соке, благоухали, забыта брезгливость, не слышно ворчания по поводу грязи, как и отвращение не мелькало на лице. Плод коснулся потемневших губ, укус, миг, и фруктовая кровь стекала по ладони. Грете кажется, что похудел сильнее, руки подрагивали от слабости, болезни.              — Мне давно не было так вкусно. Спасибо, — учитель умолк, задумался на несколько мгновений. — То дерево, персиковое, оно, наверное, большое выросло за столько лет. Похоже ростом на титана?       По комнате прокатился звон смеха: его вопрос развеселил, причём сильно, её же смутил. Какое странное сравнение, при чём тут титан? Грета старалась понять контекст, скрытый смысл сказанного, однако вгоняла себя в абсолютное непонимание происходящего.       — В следующий раз, как придёшь, напомни, чтобы я рассказал про титанов. Ты видела хотя бы одного? В моё время они уже были редкостью.       Тогда Грета поняла: никакие подарки с Юга, никакие находки того времени не нужны Зилгаристу, ни одна вещь не вернёт его в прошлое, как обычные персики из его же давно покинутого всеми сада. Там не найдёт вторую половину «мы», не всколыхнутся бурей на море воспоминания. Дабы ободрить, она с осторожностью накрыла сухую здоровую руку, обратив на себя внимание, в следующее мгновение под ладонью простыня. Учитель по-отечески тепло заправил спадающую тёмную прядь за ухо, щекотно задета шея, ученице никогда не нравилась такая причёска, быстро поправила, как удобно, вернула беспорядок.              — Хочу и тебе ленту с гребнем подарить, ходите тут с распущенными волосами, — смеялся Зилгарист, протянув ненадкусанный персик. Даже сейчас рядом, словно за спиной, стояла вторая половина «мы», тоже любящая не заплетать волосы. Наверняка растрёпанная с довольной улыбкой.

***

      Вековой городишко источал запах сочной листвы, напитанный ливнями тропиков, лучами слепящего феала, разноцветными сладкими вспышками цветов, бескрайнем палящем океаном; звучал голосами моряков, хлопаньем крыльев колибри, гремел бьющимися о каменную пристынь волнами. Совсем не так, как тихая заоблачная Фэдея с её размеренным темпом жизни. Мелисса бы оценила, суета любима ей, казалось бы, что забыла в слишком серьёзной академии? Она не Зилгарист, отказавшийся переступать порог кабинета, что уж говорить про выход из поместья? Да и разочаруется он, увидев разруху дома, голую пустоту сада, нельзя тревожить больные ноги, срывать корки с замученной души. Слишком закрытый в оковах желанного одиночества, пугающий, чудаковатый старик. Было бы идеально, стань профессором, начни преподавать не только для одной ученицы, всегда бы оставался на виду. Сердце сжималось незримыми тисками, когда потребовалось его оставлять одного, если пропадёт, если станет хуже, если отыщут...       Солёный ветер с запахом водорослей обдувал прохладой лицо, трепал заплетённые лентой, на радость старику, тёмные волосы. Последние лучи феала играли резвыми бликами на волнистой синей глади с вкраплениями серебра — завораживало. Голые локти немного саднило испещрённого вмятинами дождей нагретого за день камня ограды, оттого и не хотелось уходить, несмотря на дискомфорт, дышала свободой, захлёбывалась, тонула точно в океане, забыла о проблемах. Совсем рядом от руки стояла на широко расставленных лапках гордая маленькая птичка в жёлтым оперении, как маленький пушистый лимончик, склонив головку на бок, наблюдала за отдыхающей. Гулко чирикнула, тонкий голосок чуть не потонул в шуме разбитой волны. Кроха отпрыгнула от осторожно поднесённого пальца, осталась, всё ещё ожидая чего-то вкусного, хлебных крошек или семечек, жалость проникала в юное сердце вместе с вдыхаемым воздухом.       — Прости, но у меня для тебя ничего нет, мне жаль, я не брала еду, не подумала… — Птичка обошла ручку с вытянутым пальчиком, поняла — действительно ничего нет, как показалось, растерянно посмотрела в глаза. — Хочешь, я сейчас быстренько схожу куплю булочку?       Не дождалась ответа, метнулась через дорогу, через дом уже пахло свежим горячим хлебом, фруктовыми и ягодными десертными булочками. Только стоило вернуться, как набережная опустела, в руках похрустывала корочка или бумажный пакет. Птичка улетела искать кого-то лучше, кого-то с едой. С тяжёлым вздохом Грета побрела по улице бесцельно, вглядываясь в ярко-выкрашенные дома, качающиеся посеребрённые волны, переваливающиеся грузными тушами гигантских змей. Завтра надо бы рано встать. Завтра на раскопки. Завтра затемно придёт в гостиницу, такую промёрзлую, мёртвую комнату, а толку от этого? Куда ей возвращаться после учёбы? Вопрос прошиб молнией, сковал безысходностью, ведь ответа в голове не находилось, оставалось скитаться по миру неприкаянной, менять пустую спальню одного города на другую, пропадать в поездках рабочих. Проситься к Зилгаристу неловко. Сегодня купленная булочка осталась на столе нераспакованной. Сегодня долго не ворочалась терзаемая страхами будущего, замерла камнем хладным. Сегодня было по-настоящему одиноко.       Утро встретило свежестью пролитого короткого ливня, на небе ни тучки, будто струи не барабанили по мостовой дробью, не скопились лужами. День предвещал много работы, жару, поиск интересностей — любимая часть. Вышли из городка группкой в рань, пока зной не разыгрался щенком беззаботным, лбы однако ж блестели от пота у всех. Деревянная пристань скрипела под ногами, скользко от высоких хлещущих волн, над головами носились крикливые птицы. Они же ловко пикировали, выхватывали из серебреной глади таких же переливающихся бликами на свету рыбёшек. Разговоры старших уже специалистов звучали приглушённо, чуждо и не по делу, их занимала семья, дети, по ком скучали. Мысли Греты занимали руины, древности, сокрытые ото всех тайны, которые она способна разгадать, не без хитрости, строила планы, как улизнуть от лишних глаз.       С пристани древнее поселение походило на обычную одинокую скалу, природную, куда летели фрегаты, бакланы, крачки к гнёздам, проносились огромными тенями, почти драконьими. Легенды про исчезнувших или почти исчезнувших существ сами собой всплыли из недр памяти, и титаны… С чего Зилгарист о них заговорил? Гиганты по сказаниям способны закрыть собой небо, тучами грозовыми заполонить всё.       

***

      Грозовые тучи накрывают округу, нависают низко-низко, что можно коснуться рукой, жаль, не углядишь ничего в темени. Уши закладывает от треска грома, аж в головушке звенит, но это начало, и не самое страшное. Подготовка и ослабление противника, однако немало важное занятие, поэтому дизыринтация (зачёркнуто, дальше слова невозможно разобрать из-за корявого почерка и перевести. Предполагаю, автор пытался подобрать замену зачёркнутому слову). По воле заклинателя обрушиваются молнии на осуждённых, массово бьют, разрушают всё, убивают всех. (Часть текста размылось из-за попадания жидкости)…

«Рокот» Ушлый

      — Это я тебе зачитала описание заклинания! — окончила Грета, показывая Мелиссе два листа: один — оригинал, второй — её перевод с заметками. — Идиоты.               — Так… Не ругайся, — пригрозила серьёзно Мел.               — Да почему я не могу ругаться? Посмотри, в каком ужасном состоянии документ, на него пролили алкоголь, это ещё хуже, будь там простая вода. Но ладно это… Подпись. — Она тяжело вздохнула, рухнула в кресло, уставившись на старый пергамент. — Ушлый. Представляешь? Он подписался Ушлым. Грёбанный шутник.               — Грета! — любимая преподавательница даже повысила голос, услышав ругательство. — Чтобы больше я таких слов не слышала. Где ты их понабралась?               — Прости. Но это же бред, шутка. Заклинание мощное, опасное, разрушительное, применяющий должен обладать огромным опытом и магическим потенциалом, а эта, кхм, подпись… Обидно за создателя заклинания, он старался, разрабатывал, а потом пришёл какой-то больной шутник и присвоил всё себе, действительно ушлый. Ещё и с ошибками написано. И почерк у него ужасный. Что?               — Смешная такая. — Мелисса тихо посмеивалась, аккуратно собрала листы, отдала ученицы, после закурила. — Сколько раз я тебе говорила: не принимай всё так близко к сердцу. Ты слишком обо всём переживаешь, особенно всяких мелочах. Поседеешь раньше времени, замуж никто не возьмёт.               — Может, я не хочу замуж? Сделаю себе имя великого археолога, и хватит, — проворчала она, отгораживаясь от неприятной темы, закрываясь руками, убегая глазами в отданные бумаги.       — Не мне незамужней тебя отчитывать. — С той же усмешкой подмигнула Мел. — Если тебя это сделает счастливой, то не слушай старых тёток вроде меня, лучше от этого не будет.       Они обе умолкли, не найдя слов для продолжения, звуки, проникающие через никогда не закрывающееся окно, звенели в кабинете, чьи-то далёкие, невнятные голоса. Страх не дал сказать: «Не нужны женихи, никто не затмит тебя». Страх услышать отказ, злобный смех на искренние чувства, кажется, что никто лучше Мелиссы не поймёт, не поддержит. Если не она, то никто.       — Я всё ещё злюсь из-за этого глупого шутника. Как ему совесть позволила испортить заклинание? Надеюсь, жизнь его наказала, — осеклась от грозного взгляда Мел, поджала губы. — Извини. Я не могу не злиться, когда другие так наплевательски относятся к своему и тем более чужому труду.       — Ты слишком правильная. С одной стороны это прекрасное качество, с другой это порождает ситуации, как сейчас. Выпьешь чаю? — Грета неуверенно пожала плечами. — Всё с тобой ясно, доставай чашки.       Грациозная Мел поднималась с директорского кресла, подобно королеве с трона, и юное сердечко замирало на краткий миг, взгляд любовался плывущей к шкафу ровным шагом фигурой. На дно прозрачного стекла синие пальцы опускали алые бутоны, сушёные ягоды, веточки пряностей, в кипятке смесь раскрылось сладким цветочном ароматом, томным, немного усыпляющим. От первого глотка во рту горечь, не ощущалось мягкости, засевшей в носу.       — Будь у меня больше способностей, возможно, я бы освоила «Рокот». Ах да, и будь заклинание написано понятнее.       — Брось ты уже ворчать. Отпусти ситуацию, случилось и случилось. М, сосредоточься на предстоящей поездки, отвлекись. Обещаешь? — Дрожь прошла по телу от неожиданного, ласкового прикосновение к руке, взгляд зацепился за полуулыбку, и вроде, стало спокойнее.              

***

      Перед Мелиссой предстал свёрток новой ткани, перевязанной бечёвкой, завёрнутый предмет странной формы, по очертаниям не определить. Тихое: «Развязывай», — с придыханием. Пальцы повиновались, ловко орудовали, размотали узел, снимали кольцо за кольцом. На вопрос, не жалко ли денег на бежевый лён, ответила: «На подарок нет». Внутри оказалась статуэтка, грубой отделки, с общим основанием, неустойчивым, закруглённым, из него тянулось тело. Фигура чуть выше пупка делилась на двое, у обоих женщин голые, треугольные груди, на сосках ещё виднелась подстёртая бурая краска, тонкие шеи. У одной лицо выглядывало из пасти льва, в глазницах мутно-белые камни с капиллярами-прожилками желтизны, у хищника пустота. Вторая с птичьим заострённым клювом и одним глазом-камнем, другой пропал.       — Миленько, — осмотрев со всех сторону подарок, заключила Мел. — Что это? Кто это?       — Дочь титана. Местные верили, что Ашур наказала титанов… я не поняла, правда, за что, как они провинились, но все их дети рождались уродами, — Грета сделала паузу, вспоминая написанное на стене, заговорила с жуткой интонацией. — Пусть большие души ваших детей разорвут их тела на части. Собственно, поэтому у всех статуй по несколько голов, сросшиеся тела, крылья.       — Тебя это больше всего впечатлило, судя по всему. Из всей экспедиции.       Она пожала плечами, в голове вихрем пронеслись картины добычи подарка. Тело помнило фантомную, колкую прохладу от перехода через время, внезапные судороги практически перестали беспокоить. Она прятала руки, пробиваемые постоянной дрожью, ото всех, чтобы не возникло вопросов, чтобы не потащили к врачам. Создала и придерживалась видимости обычности. Без трещин, присохших водорослей, гладкие камни в абсолютной пустоте, без намёка на жизнь, хватали страхом за сердце, дыхание замирало. Надписи стали читаемы, видно каждый символ, по велению старательной руки каждый отражён на бумаги дневника. На страницах застыли рисунки статуй, фресок, домов. Запечатлела ненадолго, на краткий миг в контексте жизни цивилизации. В конце концов, Время доберётся до кожаного переплёта, сотрёт текст, дыханием сгонит краску с линий, обратит прахом.       — О чём задумалась? — Грета не заметила, как Мел оказалась за спиной, обратила внимание на ласковый вопрошающий голос, на руку, очертившую шею и плечо, по итогу пойманную, прижатую щекой.       — Да так, — отмахнулась, не отпустила, пойманная замерла, словно не желала вырваться. — Хочу твоего чая, сладкого. Сделай для меня, прошу.       — Не хочешь поделиться, знаешь же, что я готова всегда выслушать. Нет? Тогда чаю… Сладкого.       Не укрылась от пронзительного взгляда чашка в дрожащих руках, голос смеющийся рассказывал про титанов, и грел учительницу и ученицу чай, оставшийся в сердце на годы сладкой лимонной мятой.