Падение

В полости на виске просачивался ветер, оплетая обезображенный череп скрежетом незнакомых голосов. Ни один не принадлежал ему: голова была пуста. Прежде мысли рождались в недрах левой глазницы и тянулись к правой через надбровные дуги словно по наэлектризованной проволоке. Теперь он мыслил телом: касался тягучего воздуха кончиками пальцев, впитывал ступнями землистый запах незнакомого мира. Чужим мыслил телом, подаренным за выход из одномерности, но не мог вспомнить ни себя, ни своего народа. Одно бередило — видение. Из нефтяного пространства, где не звучало иных мелодий кроме стука сердца, где подземельная тоска сотни лет пожирала прежнее обличье, превращая пылающее сознание в графитную россыпь, к череде бесконечных лестниц его вывело слово. Город. Временами замирал шаг по мелкой, колючей траве, и тогда просыпались в нём иные мысли, волнуя загустевшую кровь воплями тысяч безотрадных существ, переплетенных в цепные звенья; он не различал лиц, не разбирал, возносят они хвалу или корчатся в предсмертной мольбе; слышал сквозь вопли только имя. Того, кто обречен забирать чужую радость, которая одна послужит пищей, и глухие пустоши оставлять вместо пышущих цветами полей. Тхаэ`раадеосш… Тра`адосш… Традос — завыла в голове ария нестройного оркестра, и наконец он себя узнал. Традос огляделся. До южного края легли бесплодные степи с проплешинами кустарников. Ошуюю, завешенный вязким туманом, покоился скелет огромного ящера. Одесную змеилась река, впитавшая кроваво-лиловые оттенки неба. Над берегом встали рухлые хижины из глины и бурого камня, совмещенные коридорами в длинные, косые бараки. Из бараков порой выползали создания без лиц, и наготу их уродливых тел едва покрывало лоскутное рубище. Существа двигались к реке, перебирая бесформенными конечностями, вылавливали из воды каменные глыбы и тащили к домам, чтобы сложить алтари. Когда Традос вышел навстречу существам, они застыли в подобие выточенных в спешке горгулий. Незряче уставились в рваные полости на его черепе, шевеля прорезями ртов — будто читая молитву, но очнулись, вспомнив себя немыми. Бросили камни на перебитые ноги и поползли к домам. Исчезли за хрупкими коридорами, занавесив окна из матовых пузырей. Притаились: не разглядеть ни дыхания, ни шепота. Только ветер раскачивал паутину в дверных проемах, что звенела как тысячи струн. По мелководью Традос вышел к сердцевине реки. Глядел в мутную, алую воду, пока кровяные разводы не расступились перед отражением, и оно не рассказало наконец, чего устрашились собиратели камня прежде, чем узнали его имя, отчего не готовы пристанище дать у огня. Полумесяц обрамил разбитую голову и обезображенное странствиями лицо. Традос коснулся лица, разобранного на мелкие фрагменты, — и обожгла его мысль. Сложились узоры в тысячи коридоров и лестниц, устремленных вверх, где распахивались желанные двери в иные, блаженные миры. Вспомнил он, как срывался в пропасть, когда прикасался к свету, как обжигал свет, не принимая его уродства. Традос черпнул скользкой глины. Прижал к виску в надежде залатать развороченную полость. Грязь застывала, перемешиваясь с кровью, и отслаивалась лоскутами. Будто рану нанес он однажды своей же рукой — в надежде усыпить разум; и оттого не поддавалась она исцелению. «Нужно найти новую голову, — подумал он. — Нужно заслужить новую голову». Спутанные мысли отозвались рябью на воде. Река закипела, и под его тенью поползли алые пузыри. С раскаленного дна прозвучал гортанный хохот женоподобного существа — то Луна оставила небосвод. Сверкнула серебряным отблеском в кипятке и вышла из воды, сбросив с белого платья липкий багрянец. — Прежде Город ты свой упустил или голову потерял? — спросила она, и глаза зазвенели паутинами острых ресниц. Традос хотел было ответить, но под языком послышался булькающий хрип. Он дрожащей рукой схватился за горло. Луна расхохоталась: — И говорить не можешь. Чем же ты от них отличаешься? Глупый человек без мудрой головы, век тебе танцевать на этих лестницах. Традос поднял к Луне подслеповатые глаза, щурясь от перламутрового свечения. Прислушался: жемчуга́ жужжали на рукавах и изгибах рогов, точно насекомые, измотанные судорогой. В белом их шуме Луна упоминала верное слово и дороги к нему; точно годы скиталась за ним по небу и ползала подо льдами, выжидая час, когда он пожелает услышать правду всесильного мрака, когда острее жизни, едва тлеющей, он будет нуждаться в мудрости и коварстве, чтобы на них променять неразумное тело. — Я подарю тебе новую голову, — сказала Луна. — Я сама стану твоей головой. Расскажу, научу, станет ум острее, изящнее — речь. Вообрази, как предстанешь у костра благородным, красивым воином. Собиратели камня не станут бояться, они пойдут за тобой, и тогда ты построишь Город и отыщешь новую лестницу. Он ни слова не проронил, но отражение переменилось. Серебристый свет затопил впалые глазницы, залатал раны в черепе шелками струящихся паутин. Лунное серебро росло, преображало черты, пока не стала его голова несмываемой, мрачной иллюзией. Традоса очаровало новое обличье — не обманула Луна, из воды глядело на него безупречное лицо с янтарными, почти золотыми глазами. — Теперь иди. Камень за камнем — учи их быть людьми, если сам не можешь стать человеком, — было последним, что сказала Луна прежде, чем переплести его мысли в угоду себе. Традос наклонился и поднял вымокший в глине булыжник. От тяжести дрогнули руки, и позвоночник натянулся струной. Медленно и неуклюже Традос потянул ношу по выжженным равнинам туда, откуда начал путь, и возложил первый камень в основание хижины. Сел на него, чтобы перевести дух, заметил сухую ветку, надломанную посередине, и набросал на песке очертания дома; но крошечной хижины не хватало рукам, и чертеж начал петлять, изворачиваться паутинами домов и улиц. Паучьи лапы скреблись в висках, когда линия ложилась неверно. День ото дня, едва различимых в лишенном светил небе, Традос возвращался к реке. Собирал камни и складывал перевязкой. Носил в ладонях сырую глину, чтобы заполнить в кладке зазоры и собрать из булыжников крепкие стены. Свербел от голода желудок, на теле вскрывались и кровоточили язвы, и ноги едва тащились по земле, но Традос решил: пусть ползком, из последних сил, но дом он построит. Город начнется с него. Собиратели камня украдкой следили за ним. Однажды Традос нашел на пороге немного пищи: сухие коренья, которые собиратели запекали в костре. Однажды ему принесли инструменты из кости. Вскоре на пустыре поднялся дом, только двери и окна оставались пустыми. У собирателей дверьми служили твердые шкуры, сшитые друг с другом, а окна заслоняли рыбьи пузыри. Традос выстругал копье и выловил несколько рыб: мелких, подгнивших внутри, непригодных ни для еды, ни для окон. В перерывах между работой и тяжелым сном Традос и сам наблюдал за безликими собирателями. Иногда они бросали бесцельный труд и уходили к хребту, захватив копья и остро заточенные камни. Охотились, но зачастую тщетно: из девяти возвращались трое, да и те — калеками, которые дожидались смертного часа в отдельном доме-могильнике. Редко возвращались с добычей — шкурами и мясом; тогда селение устраивало у огня короткий, безмолвный пир. На охоту Традос вышел с рассветом. Под ноги опустилась дорога, выщербленная кислотным дождем, и повела к хребтам близ восточного горизонта. Свернутый в кольцо позвоночник огромного существа обручем застыл над котловиной. Окаменевший череп с разомкнутой пастью служил подобием главных ворот, но еще дышали сточенные зубы неутолимым голодом, еще стерегли призрачное подобие горожан. Традос переступил через вымытые временем клыки и побрел по узкой лестнице мимо хижин, выбитых в скале. Он спустился на восьмиугольную площадь, оглядывая развалины пяти башен, вокруг которых громоздились сложенные из песчаника здания бессмысленных форм с обвалившимися стенами. Город был давно заброшен, засыпан костями и пылью, только мелкие насекомые ползали по ступеням и стенам, и усталые шаги вздымали клубы песка. Холодный ветер принес дурманящий запах могильной пыли. Тишину взрезал шорох тяжелых шагов. Из глубины приземистого квартала вышел зверь. Из пасти, напоминающей волчью, поднимался ядовито-зеленый пар, изумрудной зеленью светились глаза, отзываясь бликами на черной, лоснящейся шерсти. Зверь осторожно перекатывался на шести лапах, царапал глину клинками ногтевых пластин и следы подметал длинным, изогнутым хвостом. Традос стиснул копье, готовясь нанести удар. Зверь встал перед ним, склонив угловатую морду до самых камней. Голову пронзила живая речь, тягучая, как пролитый деготь: — Зачем ты пришел? — Мне нужна твоя смерть, — ответил Традос, и то были первые его слова. — Ты не похож на тех, кто приходит умирать. Стало быть, ты — Градоначальник. Но ищите вы всегда одного, — гортанно усмехнулся Зверь, испуская клубы пара из разверзшейся пасти. — Вам нужен выход. Знаю, тебе отвратителен этот мир, все эти жалкие создания, эти камни и лестницы. Знаю, тысячи лет назад ты тоже был человеком. Но даже чужая голова не поможет тебе прозреть. Оглянись, что ты видишь перед собой? — Город. — Этот город погубил ты. Я лишь оказал посильное содействие. Разве не помнишь, как желал преобразить этот мир, спасти эти жалкие тени в надежде, что кто-то сверху тебя простит? Разве не понял, что там никого нет?.. — Я не бывал здесь прежде, — ответил Традос. — И впервые вижу существо, подобное тебе. — Наш союз неизбежен, — произнес Зверь. — Когда сокрушишь меня — станешь сильнее, но вспомнишь неутолимую жажду, и она не оставит тебя ни на миг. Ты станешь мной, и мы всласть напьемся людскими страданиями. Построим Город — и не позволим никому уйти, пока для нас не откроется лестница. Ты станешь мной! — Потому мне нужна твоя смерть. Они встали друг напротив друга. Восьмиугольная площадь обернулась в гладиаторскую арену, и окружили ее жадные взгляды пустых окон. Традос выставил копье, и зверь бросился к его рукам, и до рассвета они танцевали в дыму, пытаясь отсрочить исход поединка. Зверь успел нанести удар, напоровшись на острие. С грохотом он упал на землю, поднимая клубы пыли и накрывая Традоса тяжелым, остроугольным телом. Под тяжестью мертвой плоти Традос скривился от боли. Руки исчезли в железной пасти, оставив перепачканные сажей культи. Он взвыл, надеясь встретить в дверном проеме хотя бы одного, кто смог бы помочь. Судорожное эхо заглянуло в каждый дом и застыло на паутине пузырящимися каплями. Тишина песчаного колодца выпила его крик. Он подумал в ужасе, что без рук не подымет и камня, и скривился от боли в висках. Прозрел: мертвый город стоял по его чертежам. Те же улицы, та же площадь-октагон, проклятые башни по сторонам света, руины сторожевых вышек. Ящер, обнимающий могильник, его уродливые, пожелтевшие хребты, зубы и кости — кожа, которую он оставил тысячи кругов назад. Сколько раз он обустраивал миры по своим чертежам, ведомый воспоминаниями о прошлых жизнях; сколько раз падал, теряя память, вновь и вновь возводя в строгом порядке камни, глину и людские души?.. Каждый раз лестница приводила его к пропасти, та лестница, о которой говорила Луна; к пропасти его подводил звериный голод. Лестницы его устремлены вверх, но он карабкается — и падает, падает, теряя руки и голову, сердце и глаза. И будет падать до тех пор, пока не поднимется Город и не простоит тысячу лет. Чертежи в его глазах не предадут — скрыта в них божественная мудрость, отголосок края-преображения, где милосердие торжествует над сознанием и плотью. Милосердие — вязкое слово, непрожеванный корень, хватит ли клыков?.. Из мыслей потянулись новые руки, вплетаясь нитями в культи, разрастались в кости и сухожилия, покрывались новой кожей, сухой и черной, как нефтяная река. Традос пошевелил пальцами, и сила напитала одеревеневшие от усталости мышцы и поселилась в тени силуэтом морского змея. Традос освежевал громоздкую тушу, пользуясь железом клыков в качестве ножей, вытянул пузырчатые органы, которые годились на окна, повесил на плечи шкуру и побрел назад, пряча новые руки в запахе окровавленной шерсти. Собиратели камня, предчувствуя его возвращение, разожгли огонь на глиняной насыпи, заготовили жаровню, коренья и связки сухой травы. Традос принес им мясо. Существа расступились с поклонами, освободив место у костра. Традос сказал им: — Вас теперь не потревожит ни один зверь. Мясо горчило, но нежным соком вязло на кончиках губ, и пресные клубни полней раскрывали его кровянистую мякоть. Традос с жадностью ел, вспоминая недели голода и усталости, и чужая плоть наполняла силами и становилась его плотью; но насытить не могла. Собиратели обступили его, припадали к ногам, поднося горький настой из студеной воды и высушенных на огне листьев. Традос проявлял великодушие, отмерял каждому — посильное, и себе не забирал ни лишнего, ни гнилого, ни того, что нельзя прожевать. Из толпы, жадно протягивающей руки, выступил не собиратель, но некто похожий на человека. Нет, то и впрямь был человек, только измученный смертью: скулы дрожали, темнели выступившие на них синяки, но взгляд из-под тяжелых век отличался пытливой ясностью. Осмысленно танцевали в полумраке руки, ботинки топтали сухую траву, и за слоем одежд еще горел в нём осколок страсти. — Вы — их вождь? — Человек сел рядом, трясущейся рукой принимая кусок мяса, надетый на белые кости. — Я здесь совсем недавно… И кроме вас здесь все лишены речи, пусть и на удивление понятливы. Там, у хребтов, не ваш ли дом? Простите, что смею спрашивать. — Дом — мой, — ответил Традос. — Но вы ошиблись, я — не вождь. Я такой же чужак, как и вы. Человек швырнул кость в огонь, поднимая круговороты искр. Обернулся к Традосу, и на усталом лице мелькнуло жуткое озарение, точно он догадался, с кем сидит у костра. Человек негромко усмехнулся в кулак. Проговорил: — Мы не встречались? — Сомневаюсь. — Традос подцепил с вертела кусок мяса и продолжил говорить, когда вылакал последние капли крови: — Я несколько веков странствую по мирам, подобным этому, и со мной до сих пор не заговорила ни одна живая душа. — А если… Если предположить, что там, откуда мы пришли... — Невозможно, — грозно проговорил Традос, но пояснил деликатно: — Я не помню своего лица. Я не помню даже своего имени. — Но вы принесли мясо… Кто же вы, бог? — спросил человек, не дрогнув. — Я был, своего рода, Градоначальником, — ответил Традос. — Небеса завещали мне преображение душ. Человек протянул руку. — Толика благородства — единственное, что позволит нам с вами, так скажем, не потерять голову. — Моя голова — слишком ценное приобретение. — Традос ответил на рукопожатие. — В ней — последнее, что осталось от светлых богов. Безупречные чертежи. Мой Город обязан простоять тысячу лет, не имеет значения, будь он из камней или глины. — Так долго! — всплеснул руками человек. — Но что потом?.. — Не пророк ли вы? — усмехнулся Традос. Человек нахмурился. То и дело он поднимал на Традоса взгляд, словно в отражении мутных зрачков силился разглядеть себя, но видел лишь тени бесконечных лестниц, уводящие от земли. — Может быть, — проронил он. — Может, когда-то я и ратовал за правду, но она стоила дорого. Он приподнял холщовый воротник, обнажая глубокие борозды от голосовых связок до мочек ушей. Они раскрывались шире, когда человек дышал, подобно жабрам впитывая воздух. Но в них текла не кровь. Грязно-белое вещество с вкраплениями каменной крошки. — Я помню, еще помню, откуда пришел. Там вожди не делились мясом со своим племенем. Они пожирали свои племена. Я пытался напомнить одному из них, угрожал, но… Он стыдливо оглянулся на собирателей камня и затянул ворот потуже. Существа закончили пир и расходились теперь по баракам, чтобы погрузиться в колодец недолгого сна. Человека они не боялись — принимали за своего. — Еще один промах — и тоже лишусь головы, — прошептал он. — Потому и прошу — разрешите помочь. — Будьте осторожны. — Традос сочувственно хлопнул его по плечу. — Страх ещё не воздвиг ни одного Города. Он загасил огонь. Горстями разложил обглоданные кости, чтобы высушить в блеске погасшей луны. Человека он пригласил в свой дом. Гость устроился на лежаке из мелкой травы, бормотал во сне, и сплетались слова в неровное кружево воспоминаний. Традос дремал, уставившись в глиняный потолок, пока не забрезжил в окне отсвет бледной звезды. Он знал, что к утру каждый, кто отведал звериной плоти, принесет ему камень; но приберег одну кость для ножа. *** Когда поднялся над багровым куполом рассвет, собиратели потянули камни к его порогу. Новым алтарем обернулась для них покатая хижина — существа опускались на колени, о сухую землю бились гладкими лбами. Прорези ртов чуть слышно мычали, будто ночь выточила им губы и языки. Влажные камни, сточенные рекой, встали громадами пирамид у звериной шкуры-двери. Традос показал чертежи человеку, и линии-кресты на сухой земле увлекли его живые глаза. Человек помог разобрать камни по назначению: галька пошла бы на мостовые, глыбы, подобные грудинам и бедренным костям, поднялись бы стенами, булыжники размером с человеческие ступни в умелых руках обернулись бы в изящную мебель — почва щедрилась лишь редкими кустарниками, а колючий настил постелей приносил мучительный сон. Традос обтесал острые грани, вооружившись клыками Зверя, вложил крупные камни в новую хижину и рассыпал каменную крошку в подобие первой аллеи. Потянулись за ночью ночь, когда за домом поднимался дом. В собирателях камня еще не вспыхнула искра сознания, двигало ими раболепие. Они приняли нового вождя и живыми, подобными влажным камешкам, глазами учились у него строить. Тягали камни, забутки заполняя глиной, каменные тропы устилали среди домов. Разобрали речное поселение, переметнувшись поглубже в степь. Традос руководил — чтобы верным ожил чертеж. Племя послушно возводило стены, и не безобразные, разваленные бараки теперь спасали их от дождевой кислоты, но строгие, искусные строения с покатыми крышами. Собиратели камня нашли пристанище в домах, которые сами построили. Некоторые из них даже начали мыслить руками. Цепкие пальцы вытянулись из культей, и на стенах, заделанных глиной, чертили узоры зигзагов. Со временем руки осмелели, вспомнили языки, буквы, ещё безголосые, и ногтевые пластины украсили кончики пальцев, когда вспомнились им деревья и цветы. Город не каждому оказался посилен. Многие рассыпались под тяжелыми глыбами, и нельзя было разобрать, где ноша, а где — останки существа. Редко они доползали до Города. Когда Традос совершал рассветный обход, один из собирателей споткнулся у стены, рухнул на землю и разлетелся на осколки. Голова выскочила из шейных позвонков и упала к ногам Традоса. Он поднял окаменевшую голову с земли, не разглядев черты лица, только вылизанную гладь и подобие рта — узкой бороздой. Залюбовался, раздумывая, как изящно легла бы подобная форма на вершину столба. Это не скрылось от человека, который ходил за ним тенью. — Он был живым! — вскрикнул он. — Вот этого стоит ваш Город? — Разве вы ещё не поняли, что в этом мире нет ни одного безжизненного камня?.. — усмехнулся Традос, шершавой рукой проводя по гладкому черепу. — Я надеялся… — Человек задрожал и бессильно упал на колени. — Нет, не говорите мне! — Верно, друг мой, — ответил Традос и голову выпустил из рук. — Ничего, кроме камня. Человек в ужасе схватился за горло, сдирая ногтями застывший на шее гипс. Традос отложил чужую голову. Указал на мозаику на стене, где завитки корней и лепестков тянулись к белому кругу. — Взгляните. Тысячи лун назад они бесцельно таскали камни, теперь — не выносят безликих стен. Они учатся создавать нечто прекрасное. Быть может, они заговорят однажды, и вы узнаете кого-то среди них. Но подобных немного. Многие — обречены. Те, кто стал стенами, не спасутся никогда. — Когда я окаменею — вы и меня пустите в расход? — прошептал человек. — Я построю Город любой ценой, — ответил Традос. — Но, уверяю вас, вы ценнее живым. Пока вы — человек, мой Город будет стоять. — Если вы не найдете и для меня какого-нибудь применения, — прошептал человек. Традос поднял глаза к скелету змея вдали. Обернулся к Городу — невысокие хижины вытягивались к центру, но вместо башен стояли разверстые раны пустырей. До тех пор, пока не поднимутся башни, непригодные ни для сна, ни для отдыха, не отыщется покоя в голове, и белым шумом продолжат скрести пауки, и расцарапают голову, не оставив пути для лестницы. — То существо, что вы видите вдали, — мой незадачливый предшественник. — Традос указал рукой на восток. — Нет в этом мире более ничего, что украсило бы башни. — Красивые, красивые кости. — Человек прищурился и застыл, угадывая громоздкие очертания в занавеси тумана. — Вы позволите?.. — Город — ценнее меня самого. Голод, жадность, если угодно, погубила то, что умерло на хребте. Я не позволю себе допустить его ошибок. Они разминулись. Традос вальяжно обошел Город, всюду замечая существ, мыслящих руками. Их занимала скульптура, резьба по камню, неровные контуры мозаичных плит. Подобие голосов зародилось в безобразных губах, спертый воздух выпускали они из ноздрей, и дрожали подбородки, когда собиратели говорили друг с другом. Традос их не понимал, но боялся дня, когда в них проснутся живые мысли; но не радовало его и неразумное племя. Он взял дюжину сильных, мыслящих собирателей в дорогу до хребтов — им одним он доверил бы собственные кости. Существа захватили инструменты и провизию и послушно вышли на тропу. Человек не решился их сопровождать. Собиратели годами не посещали котловину, и в ужасе замерли перед разверстой пастью, метались по сторонам, не находя подступи. Традос же иначе взглянул на останки — архитектурные изыскания грезились ему в костях, изыск темных миров, что не снился ему на дне. Он пояснил, как сумел, одной мыслью, направил, — и существа послушались. Потянулись хрупкие пальцы и кирки, чтобы выбить из пасти зубы. Традос стоял в стороне, очарованный величием новых башен, что вот-вот поднимутся в рукотворном Городе. Понапрасну он надеялся на бережные руки, что годы назад напоминали культи. Пасть сомкнулась от неосторожного движения, сбивая в пену известь. Громом по земле прокатился удар и откликнулся гул на дне. На зубы брызнула белесая кровь, и существ разорвало на две половины, обнажив сырую глину мягкого нутра. Голова змея накренилась и полетела вниз, приняв последнюю жертву. Следом на дно опрокинулся позвоночник, и ветхие кости рухнули в котловину, накрывая руины города и обращая в мелкую, колючую крошку. Те из собирателей, что уклонились от беды, отчаянно закрутили руками, безгласо умоляя Традоса о помощи. Он больше не сдерживал дрожи в руках, и его тело переменилось, налившись густой, ядовитой кровью. Хищные тени поднялись из-под ног и швырнули собирателей к почившим собратьям, чтобы проклятые их мысли вовек не вернулись реке. Разлетелись по сухой земле размолотые в крошку черепа и ступни, головы — отныне безобразные, с выступающими носами и ртами. Больше не годные для аллей и стен. Традос заметил человека. Тот стоял за спиной, намереваясь не то разоблачить, не то помочь. Изгибы теней обхватили его голени, и он застыл от ужаса. Живое, пористое лицо лишилось бликов, точно высушенный в свете луны камень. Заговорить человек не решался, связки окоченели; красноречивее слов вспыхивали в багряной полутьме еще живые глаза. — Как недолговечна красота, не так ли? — произнес Традос, не отводя взгляд от дымящейся котловины. — Сердце сжимается от тоски, лишь представлю, каким мог бы стать Город. Как изящно легли бы позвонки — точно лестницы, как обвили бы купол… Человек с ужасом разглядывал щупальцевидные отростки, разложенные в нескольких плоскостях. То выползали они из тени будто из земли, то низводились до графитных линий. Непроницаемое их полотно засыпала песчаная крошка. — Вы жалеете… о костях? — прошептал человек. — Жалею о днях и неделях, которое потрачу на подобное творение из глины, — вздохнул Традос. — Такое дело я не смогу поручить другим. Потому они и полетели в пропасть. Бесполезные создания. — Вы, кажется, забываете, для чего нужен Город. Строите стены вместо того, чтобы преображать души. Украшаете стены, но ваши действия противоречат понятиям красоты и благородства. — Вы намерены мне помешать? — Я надеялся, что вы поступаете правильно. — Мои действия служат одной цели — построить Город. — Традос швырнул в пропасть обломок чьей-то ладони, сжатой в кулак. — Любой ценой. С неба брызнул пепел, опускаясь у ног серыми хлопьями. — Я долго думал, кого вы мне напоминаете. — Человек осторожно перешагнул через щупальца теней, глотая собственный страх. — И к чему же пришли? — усмехнулся Традос. — Вы были одним из земных вождей, ведь так? — Человек повысил голос, бесстрашно становясь в позу. — Вам поручили город. Вы построили его на пустыре, и вы же его отравили. — Вы обознались, — ответил Традос. — Я несу в этот мир красоту. Я подарил вам право приблизиться ко мне, стать мне другом. Жаль, что вы не оценили моих стараний. — Снова ложь! — вскрикнул человек. — Я не могу ошибаться. — Дайте мне имя, — произнес Традос. — Тогда, так уж и быть, мне придется задуматься. — Имя! — Человек расцарапал ногтями шею, обнажив геометрию гипсовых жабр. — Вы требуете невозможного. — Тогда молчите. Или есть у вас другое оружие помимо слов? — Вы прокляты. Градоначальник — не миссия. Это наказание. Вы никогда не построите Город, о котором мечтаете, потому что сгубили земной. Черные руки сжались в кулаки, и пауки в висках с силой заскрежетали, возвращая головную боль. Проклятый человек, скрюченный и жалкий, его бессильный ужас и недолговечное тело нарывались на железный коготь, но Традос сдержался, подавив приступ необъяснимого голода, и фрагменты хищного демона вновь растворились в человекоподобной иллюзии. — Тогда кто подарил мне чертежи?.. Человек промолчал. Иной голос, хитрый и мудрый, шепнул Традосу, что он еще пригодится. *** С того дня человек держался в стороне. Затаился в западной черте, у подобия порта, слившись с толпой. Собиратели камня блуждали по брусчатым улицам, бормоча новыми губами из податливой, мягкой глины, слова на незнакомом языке, делились чем-то, порой вырывался из них хриплый, неровный смех. Вместо алтарей из необработанных булыжников они занимали парки и скверы, скрываясь под тенью скульптурных деревьев от всевидящей луны. Не приходилось им больше выискивать редкие корешки — вблизи западной башни, выходящей на реку, расположились аграрные острова с акведуками. Сама почва будто ожила в труде, и речная рыба пахла теперь не гнилью, но водорослями и чешуей. Судьба существ, которую они вверили Традосу, больше не увлекала холодный ум. У него было дело, он занимался последней башней, воплощая лепниной то, что мог сложить из костей. Собирателей Традос не подпускал к работе, один до беспамятства сидел на вершине, выравнивая глиняные кости в поисках совершенных форм. Город поднялся вскоре, повторяя тот, что Традос некогда рисовал на земле. Традос узнавал его, с упоением блуждая по улицам, слыша неразборчивую похвалу и принимая поклоны. Порой его терзала печаль, и сомнения царапались внутри новой головы, и он подолгу разглядывал каменную кладку, водил руками по холодной мозаике, но ощущал лишь зазоры и видел лишь трещины. Несовершенство Города вгоняло его в тоску. С вершины башни он заметил однажды, как с южной стороны, что казалась необитаемой, мучимой жаждой степью, глядят в него десятки покинутых городов. Вспомнил тогда он о голоде, который нельзя утолить, и с рассветом уходил в пустыню, чтобы сразить иных чудовищ; но чужая кровь не смывала уродства стен, и по ночам Традос вгрызался в сухожилия на руках, что к утру затягивались всё более твердой кожей, и хриплый, надрывный крик разносился до всех горизонтов, и собиратели жались к стенам и прятались в домах, чтобы молиться. Но молчал последний живой бог. Море вдали испускало тусклое свечение, мутная дымка тянулась над водой, но не тревожил его ни ветра, ни шорохи чудовищ на глубине. Традос полюбил смотреть на море: неподвижная вода усмиряла головную боль. Думал: выпил бы той воды, только бы она принесла забвение, только бы вытравила невыносимый чертеж. Однажды море переменилось. Мутную зыбь черной соли взрезали, точно плавники жемчужной рыбы, светлые паруса. Переливы корабля спускались до воды, подсвечивая завесу тумана звездным сиянием. Традос сощурил глаза от яркого света, что был чужд полумраку каменного Города. Ему отчаянно захотелось взглянуть на корабль, впитать его непокоренный огонь, что тщеславное, тихое море подарило ему. Вспомнились Традосу тысячи кораблей. Вспомнил Традос: они забирают. Крадут его жителей, его безропотных слуг. Или новых привозят — те, что тревожат кровь. Традос спустился с башни по вырезанным из глины костеобразным ступеням, обогнул улицы и спустился к пристани. Корабль плыл осторожно, и золотая нить тянулась до берега, словно линия иного чертежа. Человек стоял на причале. Вглядывался вдаль, топчась по фалангам мостовой. Шаткие ноги порывались шагнуть в заводь. Заметив Традоса, он вздрогнул. Тяжелый воздух потянул ароматом соли и сырой глины. — Намерены уплыть? — Традос усмехнулся. — Столь постыло вам мое общество? — Откуда здесь корабль? Куда… Откуда он плывет? — Если вытравить из него свет, то древесина пойдет на рыбацкие лодки. — Традос завесил ладонями взгляд, не сводя его с корабля. — Но ведь это подарок небес! — Разве вы до сих пор не поняли, что там никого нет? — Вы… Вы его не погубите. — Что вы говорите! Не вы ли намерены мне помешать? — Я пытался однажды, — ответил человек. — Словами — но вы меня не послушали. Поступками — вы закрыли глаза. До сих пор я оставался человеком, но… — Вы могли дать мне имя, а не пустой лепет. Человек вытянул из-за пазухи обтесанную звериную кость, подобную той, что Традос приберег для ножа в ночь, когда он убил Зверя. На ноже чернел след костра. С той самой ночи, когда собиратели отведали живой плоти, человек лелеял жалкое возмездие. Пустой берег сотрясся от зловещего хохота. Тщедушное тело задрожало, но человек не отступил. Ожил его взгляд на мертвом лице, руки стиснули коготь, и брызнула из ладони выбеленная кровь. Традос развел руками, и человек набросился. Он не знал, что для него тоже заготовлен нож. Корневые отростки выступили из тени, схватили человека и потянули за горло. Железный коготь перерезал сухожилия под его коленями. Человек упал, забрызганный кровью, и закричал так оглушительно, словно взывал к лестнице; но Традоса он больше не интересовал. Корабль приближался. Традос видел пассажиров — запертый в них огонь горел тысячами факелов. Корабль шел к его острову, чтобы новые жители заполнили Город. Дерзкие, бесполезные люди. Оне не мог позволить им причалить. Его тень становилась гуще и темней, и расцветала, точно уродливый, дикий цветок, истыканный шипами. Ни одно из чудовищ не смогло утолить его жажду; время настало вычерпать живой огонь. Что-то тяжелое разрослось и проглотило остатки его ума. Затопило забвение, и вспомнить он мог лишь то, как хрустит дерево и шипит морская вода, алая от крови. Как звучат людские крики, застывают, точно насекомые в янтаре, как сыплются золотые искры в воду и рвутся паруса из тонких, невесомых материй, как дрожат острые лапки в недрах чужой головы, которую он однажды принял за свою. Очнулся Традос на побережье, на обломках корабля. Сырые доски высыхали, постепенно обращаясь в песок и россыпь острых камней. Море успокоилось. Традос оглянулся — и не увидел Города, лишь могильник, напоминающий тысячи сложенных друг на друга тел, постепенно уходящих под землю. Нет, стоял Город, и скалились башенные клыки; но Традос увидел уродство и неверность чертежа, что и его превратило в чудовище. Раскаяние затопило голову, и Традос попытался вырвать из нее чужеродную сущность; но звериные когти в благоговейном трепете замерли над жемчугом луны. Традос закричал от бессилия, и ему вторил булькающий хрип человека. Тот неподвижно лежал на земле, скорчившись в подобие кокона; из грязного ворота выступила шея. Гипсовые жабры едва затянулись, но вновь отчаянно раскрывались, глотая тягучий воздух. — Подарите мне лестницу. — Традос склонился над искореженным телом. — И Город останется вам. Человек поднял к нему умирающий взгляд. Искры ненависти вспыхнули в глазах и коснулись ресниц, испепеляя веки; но Традос упал перед ним на колени. — Несите свой крест, — прохрипел человек, — сами. — Я допустил ошибку. — Когти скрипнули по камням, оставляя дрожащие борозды. — В час, когда камень стал ценнее живого сознания, мне стоило вас послушать. — Я умираю. Вы этого хотели. В этот раз хотя бы сделали это своими руками. — Разве вы еще не поняли, что нет ни богов, ни смерти? Я подарю вам то, что осталось от корабля. — Вам нужна не лестница, — вырвалось пеной из искривленного рта. — Вы служили не тем богам, думали не своей головой. Вам нужно найти человека в себе. Вам придется, если хотите разорвать этот круг. — Так научите меня, — взмолился Традос. — Проявите сочувствие. Не ко мне — к Городу. Я разрушу его так же, как и сотни, тысячи других. Но если я уйду сейчас — эти существа останутся целы и проживут без Градоначальника. И дождутся своих кораблей. Если я уйду до того, как обращусь в зверя… Человек больше не отвечал; закатились глаза с яркими капиллярами под голову, затянулись жабры. Но нечто, напоминающее улыбку, тронуло его губы напоследок. Тогда Традос вытянул коготь и выпотрошил еще живую плоть. Густые облака расступились, и из распластанного тела проросла, точно змея, лестница-позвоночник, закрутилась спиралями, кольцами, сглаженными многогранниками — и вспыхнула золотом в полутьме. Тучи расступились, и лестница устремилась наверх, взрезав купол. Над головой распахнулась дверь, и нежностью зазвенела мелодия, окрасив сумрачный мир картинами иными, светлыми и беззаботными. Свет манил, сочился из заветной двери, тревожил звуками иного, долгожданного мира. Традос пошел по ней, хватаясь за реберные кости руками, переступая через костяные изгибы лестниц, переплетенных друг с другом точно звенья огромной цепи. Поднимаясь, он находил себя внизу. Опускаясь, оказывался в иной плоскости. Под одним неверным шагом раскрошились ступени, и он сорвался вниз, и долгим, мучительным казалось падение, но колдовская, насмешливая музыка скрежетом острых нот проникала в голову, что малой частью еще принадлежала ему. Он очнулся в лесу, хлебнув раскаленный от зноя воздух. Белую звезду затянуло дрожащее марево, и ожогами прикасался к телу ее лживый свет. Ноги не подчинялись, пусть и были человеческими, и Традос двигался ползком, спотыкаясь о камни, навалившись на черные тополя спиной. Ему мерещились крики детей. Пространство было темней и гуще, чем глубина собирателей камня; но дети смеялись. Голоса жужжали как пойманные бабочки, дремлющие в сетях миража. Он бы мог разбудить их, если построит Город. В мире павших богов нет ничего милосерднее правды.