Lange nichts gesehen, meine Seele

Сидя в своей палате, я не мог поверить словам красноармейца. Абсурд же, нет? Кёнигсберг отдали советам, как компенсацию за войну. Ну бред же! Солдат явно заметил, что ему не верят и протянул в мои руки папку документов и почти без акцента в немецком, произнёс: — Там копии бумаг о вхождении Кёнигсберга и приближающих территорий в состав СССР. Приказ уже в силе и началось планирование отстройки города. Так же в случае развала СССР, Кёнигсберг останется частью нынешней РСФСР. Солдат говорил не очень радостно часть последнего предложения, но чётко дал понять. Вильгельм больше не часть Германии. Он теперь будет для всех бастардом, который предал страну и немецкий род. — Нет… Не хочу. Я чувствовал, как накатывает отчаяние. Меня начало потряхивать, а документы вывалились из рук. Солдат просто смотрел на меня. Ему было всё равно. Я, почти бессознательно, начал бормотать: — Я больше ничего не решаю. Вы забрали у меня страну, власть и поместили сюда. А теперь вы забираете у меня единственного друга… Почему? Почему?! — Такой приказ. Красноармеец ушёл. Жаль, что он успел закрыть дверь, папка почти прилетела ему в лицо. Снова паническая атака. Снова прижимаю колени к груди и утыкаюсь в них головой. Снова санитары с успокоительным, которые взяли ещё смерительную рубашку. Снова всё повторяется, как и несколько часов назад, только солдата до этого не было. … Сколько я уже тут? Как давно забрали Вильгельма? Ощущение, как будто от меня оторвали какую-то часть тела… Больно, пусто, одиноко… Меня больше не связывают. Больше никто из военных не приходит. Мне ничего не сообщают. Я не знаю, что сейчас происходит за стенами психиатрии. Хочу его увидеть. Не могу без него. — Берхард Шпрее, почему не отзывался? Неужели стук не слышал? Этот голос. Неужели и правда не услышал стук? До этого такого не было. Как я мог не услышить стук и шаги этого человека. Нет, он больше не человек… Он такой же монстр, как и я, только глаза у него красные. — Что ты тут делаешь, Москва? — Новости тебе принёс. — Лично? Издеваешься? Он рассмеялся. Слишком громко. Взяв стул, он придвинул его вплотную к моей кровати и откинулся на спинку. Его взгляд снова стал холодным. Как же стало неприятно с ним разговаривать. — Мы разделили Берлин стеной на две части. Что? Что он сказал? Всмысле разделили стеной? Может поэтому я и не заметил его прихода. Он похоже будет ещё что-то говорить. — Мы достроили стену. Скорее всего поэтому твои рефлексы заторможенны, но утверждать не буду. — Мы — это кто? И какой сейчас год? — СССР. Это в целях защиты безопасности граждан. 1961 год. Значит я прав. Теперь некоторые моменты сходятся. Постоянно трясутся руки, невнимательность, неосторожность. Вот значит почему так… 1961 год уже. Столько времени прошло. — Хочешь узнать, как живёт Вильгельм? Зачем он спросил? Что он задумал? Неужели с Вильгельмом что-то случилось и он хочет надавить на меня… Нет, не похоже. Просто так Московский не предлагал бы такое рассказывать. — В чём подвох? — Его нет. — Врёшь… — Возможно. Не скрывает даже. По азарту в глазах всё понятно. Он чего-то хочет добиться разговором о Вильгельме. — Рассказывай. — Не отказался всё-таки. С чего бы начать, м? После войны у него был тремор, перелом ноги и проблемы с координацией. Города невзлюбили сразу, как увидели. Некоторые даже убить попытались на собрании и получили костылём кто куда. На улицу почти не выходит, учит русский. Несколько раз его избили люди в городе, всё извинений и мук совести просят. — Неудивительно. — А ты знал, что он чувствовал, когда находился в Вермахте? Так вот к чему он вёл… К тому, о чём я раньше не думал. А ведь правда, как себя чувствовал Вильгельм тогда? Он гордился своей страной тогда или… — Он чувствовал себя отвратительно, как белая ворона в стае. Его гордость была растоптона тобой и твоим желанием господства. Ты для него отвратительный. … Вот значит как. Отвратительный… … Всё таки я вышел из этого места. Свобода и возвращение звания столицы. Снова единая Германия. Только без Вильгельма. Я так хочу его увидеть. Вновь посидеть рядом за чашкой чая и разговорами. Вновь взять за руку и переплисти наши пальцы, а потом легко поцеловать выпирающие костяшки. С каждым днём мне всё труднее не думать о Вильгельме. Я вновь схожу с ума. Только в этот раз не в стенах психбольницы, а абсолютно везде. Дом, работа, улица, магазин. Везде думаю только о нём. Интересно, а он обо мне вспоминает? Скорее всего, нет. Московский ведь говорил, и не раз, я ему отвратителен. Он меня не простит за то, что я тогда натворил. Никто не простит. Я загубил слишком много человеческих жизней, и не только человеческих. … СССР распался. Теперь стало больше стран. Столица России. Мне нужен только Московский. Я должен с ним поговорить. Хочу всё высказать ему в глаза. О, какая удача, он стоит один и довольно далеко. Подслушивать другие не смогут. — Ну здравствуй. Как поживаешь? Я вложил в эти слова слишком много сарказма. Я не рад его видеть и он должен это понимать, но почему его взгляд такой потерянный? Неужели что-то потерял? — А! Берлин, давно не виделись. — Лет 5 назад встречались. — О, правда? Ты прости конечно, но если хочешь припомнить старые обиды, то в другой раз. Всё равно искренне не смогу извиниться. Я забыл почти всё, что натворил. Что? Всмысле забыл?! Как? Но это явно не отменяет всего того, что он натворил. Я вернул себе спокойное выражение лица, взяв Московского под руку, увёл из зала. Наверное другие столицы подумали, что я хочу его убить. Было очень заметно, как дёрнулись Пекин и Вашингтон, но похоже спокойствие Москвы их немного успокоило. Наконец-то найдя свободное помещение, я впихнул туда Москву, вошёл сам и закрыл дверь. Я посмотрел ему в глаза и наконец заметил. Они снова голубого цвета. Он больше не под контролем власти. Я сел в кресло поблизости, а Московский напротив. Вздохнув, я проговорил: — У нас явно будет интересный разговор. — Надеюсь. Мне любопытно, что я успел сделать за то время. Я начал рассказ о всех событиях на его територии, которые были мне известны. И с каждой новой фразой я видел, как меняется его лицо. Он явно разочаровался в себе прошлом. Хоть и небольшая, но месть. Приятно видеть его разочарование. — Так вот почему… — Ты осознаёшь, что натворил? Такое жалкое зрелище. Вроде побить хочется, а вроде и пожалеть. — Калининград… Я всё не мог понять, почему у меня оказался Вильгельм. — Ты хоть понимаешь, как я себя чувствовал, когда ты его забрал? — Нет… … Наконец-то я получил визу. Два года, даже с помощью Москвы. Но он всё же сдержал обещание. Помог получить визу в Россию и дал место жительства Вильгельма. Это волнительно. Спустя 48 лет я вновь смогу его увидеть. Прибывая в аэропорт я мог думать только о предстоящей встрече. Будет ли он рад видеть меня или пошлёт куда подальше? На улице шёл снег. Не сильный, но похоже он идёт давно, раз есть небольшие сугробы. А ведь только начало декабря. Неужели с принятием в состав, тогда ещё СССР, в городе изменился климат? … 48 лет. Мы не виделись 48 лет, хоть для городов это не так много. Пробегая по отдалённо знакомым улицам, я не мог поверить, что смогу увидеть его вновь. Я до последнего не верил, что это реальность. До его дома осталось совсем немного. И вот я вижу его. Всё такой же. Строгий, статный и не любящий холод. Укутанный в большой шарф, он направлялся к подъезду. — Вильгельм! Позвав его, я побежал в его сторону, боясь, что он не услышит и уйдёт. Но он услышал. Повернувшись в мою сторону, он смотрел на меня пустым взглядом, а потом побежал на встречу. Остановившись друг на против друга, мы несколько секунд смотрели друг другу в глаза, как будто оба боялись, что это всё окажется неправдой. Вильгельм обнял меня первыми уткнулся лицом куда-то в мою шею. Обнимая его в ответ, я смог расслышать: — Как же я рад. Как же я рад, что ты здесь. Я так скучал. Не оставляй меня больше. — Я тоже рад. Не оставлю. Больше не оставлю. Я аккуратно поднял его за подбородок и поцеловал. Я уже давно начал задуматься о том, что я чувствую к Вильгельму и понял. Наши отношение давно перешли черту дружбы. Больше похоже на любовь. Немного постояв, Вильгельм ответил на поцелуй. Очень трепетный, воздушный. Я прошептал, ненадолго отстранившись: — Lange nichts gesehen, meine Seele.