дурное влияние
29 октября 2023 г., 10:09
Примечания:
где фантом? — в сумерках
Чан кажется Феликсу слишком чистым.
Прямо сейчас, когда лежит у него на груди, прикрывая глаза от усталости. Чан, в отличие от него, много работает: хорошо учится, помогает матери по дому, а отцу на работе, при всём этом готовится к экзаменам, подтягивает младших по учебе и находит время для своего парня – Ёнбока.
А Ёнбок убивает волосы постоянной покраской вместе с нервами родителей, мешает Оливии слабительное в сок и смеётся с собственной шалости, выпрыгивая на улицу. Там он стягивает с бёдер черную кожанку и надевает на себя, поправляет чёлку и заводит мотоцикл, чтобы кататься по ночному городу ночь напролет, а потом, под крики Рейчел, лечь спать на весь ближайший день. Он не ходит на учёбу почти месяц и уверен, что учителя уже забыли как он выглядит.
Феликс вздыхает, от чего его грудная клетка приподнимается вместе с тяжёлой головой Криса на ней. Он водит руками по усталому телу, оценивает состояние мускул и мысленно присвистывает, когда мышцы перекатываются под его пальцами. Чан от подобной ласки стонет, крепче обнимает человека под собой. Ему нравится, когда Ёнбок делает вот так: позволяет чувствовать себя беззаботно и разнежено.
— Хён, – зовёт Ли, заставляя светлую макушку пошевелиться. Белые кудри лезут в лицо, но младший только фырчит на это, немного по-кошачьи, открывая обзор на лицо. Бан помятый, без макияжа и с кислым выражением лица с пеленой полудремы в обоих глазах. – Доброе утро, крошка.
— Кто ещё из нас крошка, – парень утыкается носом в водолазку на груди Феликса, от чего тот делает справедливый вывод: засмущался. Сколько он себя помнит, дразнить старшего было его первостепенной задачей, в оборот шло всё: « ямочка », « красавчик », « волчонок », и от каждого срывающегося с губ юноши слова у него розовели щёки и уши. – Я больше тебя в два раза.
— Только в ширь, – хмыкает Ёнбок, а Чан смеётся, вспоминая те злосчастные три разделяющих их сантиметра.
Родители всегда говорили Феликсу, что они слишком разные.
Первоначально, они оба были самыми искренними существами солнечного Сиднея, пока предки не решили вернуться обратно в Сеул. Бан остался таким же, чутким и невинным, а Ли возвращение сломало, заставляя тушить тоску по стране, ставшей домом, в сигаретах, слабоалкогольном и мотоцикле, чёрном новом Hyosung, подаренном отцом на день рождения единственного сына.
Больше всего Феликс боялся, что его дурное влияние запятнает светлую душу Кристофера, – даже имя подходящее, блять, – превратив её в такое же чёрное нечто, что кроется в груди Ёнбока, но даже в свои семнадцать он продолжал оставаться скромным и простым парнем, не заходящим дальше лёгких поцелуев в щёки.
Каждый день Ли борется с желанием разложить своего добренького хёна на этой же кровати, на которой они сейчас лежат, почувствовать, как сильно в преддверии оргазма Чан прижимается к нему бёдрами, как его глаза закатываются или прикрываются в удовольствии. Но нельзя. Он слишком чист.
Он отзывается на томное « крошка » от Феликса, потому что в оверсайзе Чан выглядит очень маленьким и смешным; с детской радостью пересказывает ему сюжет мультфильма, на который сходил с Лукасом и Ханной; обижается, когда половинка не уделяет ему достаточно времени и дует губы, заставляя чувствовать себя поистине виноватым; рисует на теле Ёнбока каких-то неведомых ему персонажей и искренне радуется, когда слышит « очень красиво, крошка » и получает поцелуй в лоб.
Чан незапятнанный.
Его невозможно испортить.
От этого парадокса Феликс смеётся, тихо и коротко, а потом губами соприкасается с пушистыми локонами.
Они действительно разные: отличник и прилежный сын Бан Чан и троечник и распиздяй Ли Ёнбок, посылающий всех нахуй вместо приветствия, но до безумия влюбленные в каждую частичку друг друга. В каждую веснушку, что россыпью созвездий темнеет на коже Феликса, в каждую кудряшку, увенчивающую голову Кристофера, в каждую родинку на их телах.
Парень, лежащий у другого на груди, мычит, окончательно просыпаясь ото сна.
— Не хочу чтобы ты уходил, – его сильные руки сжимаются вокруг тела Феликса, сам он становится похож из-за этого на коалу.
— Я тоже, – разочарованно выдыхает Ли, пальцами играясь с волосами. – Но мне пора идти, мать снова вынесет мозги.
— Не пробовал поговорить с ней? Чтобы не выносила.
— Я для неё дойная корова, – невесело шепчет Феликс, припоминая каждую ссору с родительницей. Он вспоминает первую истерику госпожи Ли и первую полученную от неё пощечину, после которой женщина начала распускать руки, швыряя в ребёнка всё, до чего могла дотянуться. Однажды, не найдя ничего под рукой, она кинула в него стеклянную вазу, а та рассыпалась на мелкие осколки и изрезала ему кожу. По итогу, вместо врача или родителей раны обрабатывали Чан и его мама. – Единственный сын же. Если хочет наладить контакт – пусть поговорит по-человечески, а не орёт сутками. От неё голова уже болит.
Ёнбок приподнимается на месте, вынуждая Криса отпустить его, и смотрит на время, понимая, что пропустил секцию по боевым искусствам. Госпожа Ли уверена, что от пяти кружков, куда она позаписала детей, ничего с ними не случится, но выгоревший к шестнадцати годам Феликс считает иначе, прогуливая каждый из них.
Родители Бана совсем другие: поддерживают каждое его увлечение, которое он выбрал по своей воле, говорят с ним на равных и никогда не повышают голос или поднимают руку. Они относятся к детям как к людям, а не животным, обязанным им до конца жизни.
— Увидимся завтра? – спрашивает Чан, наблюдая, как возлюбленный собирается выйти на улицу.
— Конечно, можем прогуляться где-нибудь, только покрытие мотоцикла освежу, – Феликс приглашает его обняться, он поднимается с постели и спиной прижимается к чужой груди. Такие объятия у Ёнбока – самые любимые. Тактильный контакт для них в принципе способ выразить свою огромную любовь, взрошенную за годы детской дружбы и тайной симпатии. – Есть идеи, в какой цвет мне его перекрасить?
— Ты не шутишь? – Фырчит Чан, когда юноша устраивает свой подбородок на его плече. Он немного трётся о тонкую ткань белой футболки, борясь с желанием прикусить медовую кожу, что скрывается от него слоем одежды. Всё, что ему остаётся, так это прикрыть глаза и обвить руками хёнову талию, впиваясь ногтями. – Ты любишь этот мотоцикл больше чем меня. В жизни не представлю, что ты сделаешь с ним что-то.
— Хочешь, в розовый покрашу? – парирует Ли. – Или сам… ебанусь в неоновый. Или малиновый.
На это Крис бьёт его по ладони, разворачивается и кусает за щёку.
— Язык, Ли Феликс.
А на следующий вечер под окнами Банов паркуется розовый Hyosung.
Ёнбок стучит по стеклу комнаты Чана, наблюдает как распахиваются сапфировые шторы и как появляется в поле зрения излюбленное уставшее лицо. Он видит приглушённый свет лампы с одной стороны, с другой – яркое сияние телевизора, огибающее кудри сидящего перед ним Лукаса.
— Прокатимся? – ухмыляется Ли, крутя в руках шлем.
— Время видел?
— Ещё детское, – Крис недоуменно вскидывает бровь. – Самое то. Давай, крошка, залезай.
— Придурок ты, Ликс.
На это тот только бархатисто смеётся, трепля кожаные минетки. Чан выключает телевизор, медленно трясёт брата за плечи и уговаривает его лечь спать, приговаривая: « Лукас, детка », от чего тот стонет. В нём играет детский максимализм – пойдя в первый класс, он чувствует себя взрослее и почти не отзывается на ласковое обращение от старшего. Бан-младший трёт глаза, забирает подушку и шлёпает босыми ногами по комнате, возвращаясь в свою.
Кристофер вздыхает, прибирается в спальне и перелезает через окно, приземляясь без каких-либо проблем на землю. Всё-таки есть какие-то плюсы житья на первом этаже.
— Ты действительно его перекрасил.
— Я выполняю свои обещания.
***
Они разъезжают по полуночной столице около часа, прежде чем останавливаются на пляжном берегу. Полная луна освещает их светлые волосы – пожелтевший и отросший блонд Ёнбока и холодный белый Бана. — Какая твоя заветная мечта? Феликс отпивает воду из пластиковой бутылки, сжимает её пальцами и чувствует, как прохладные капли влаги освежают его потные и горячие руки. — Свинтить отсюда, – признаётся Ли. – Дождаться, когда сдашь итоговый, украсть тебя у родителей и укатить куда-нибудь. Обратно в Австралию, например. Ёнбок оборачивается назад, встречаясь со сверкающим взором Чана. Он всё ещё сидит на мотоцикле, грудью облокотившись о руль и выгнувшись в спине, из-за чего у младшего в горле всё пересыхает, несмотря на только что выпитую жидкость. Всё, что отделяет его от плавных изгибов чановой фигуры – лёгкая футболка черного цвета, обтягивающая его крепкое тело. Крис ухмыляется, его глаза подернуты дымкой желания, и тогда Феликс понимает, что испортил его. Он испортил своего невинного хёна, краснеющего на пошлые шутки и похабные подкаты. — А ты? – Спрашивает Бан. – Что насчёт твоих экзаменов? Без них ты не сможешь… — Я не собираюсь поступать, – Феликс садится позади, не сообщив о своих действиях заранее, из-за чего Чан вздрагивает, когда их тела соприкасаются на сидении. – Думаешь, я зря катаюсь сутками? — Блять… – шипит старший, его прошибает догадкой. – Ликс, ночные гонки опасны! — Но я всегда выигрываю, – его баритон, отдающий лёгкой хрипотцой, заставляет Криса вздрогнуть. Горячее дыхание парня обжигает холодный от ночного воздуха затылок, что заставляет его ухватиться за ручки, предвкушая разливающееся внизу живота возбуждение. Ли дышит показательно громко, тяжело, а потом прикусывает мочку уха. – Тебе не нравится, когда твой парень круче всех? — Мне нравится, когда мой парень в безопасности, а не разъезжает по Сеулу с какими-то придурками и имеет все шансы разбиться, – Чан пытается казаться строгим, но вместо ругательства получается плаксивая жалоба. « Мило » – думает Ёнбок и его губы проходятся по задней части шеи. Ладони опускаются на разнеженные плечи, проходятся по лопаткам и мнут мягкие бока. – Ли-и-икс… — М? – Феликс отстраняется, любуясь тем, как на коже появляется красная отметина. Он покусывает её края, всасывает ещё больший участок и видит, как он становится фиолетовым, почти чёрным. Чан переворачивается к парню лицом и вдыхает глубоко, хватая одними лишь губами воздух. Пальцы младшего скользят по изгибу талии, опускаются на бёдра, теперь сжатые вокруг него, и он видит то, как чёрные отпечатки его ладоней появляются на месте прикосновений, на невинно чистом Крисе. — Феликс… – стонет он, наклоняясь вперёд и проезжаясь прямиком по чужому возбуждению, из-за чего Ли издаёт сдавленный стон, а Бан елозит на месте. – Поцелуй меня. Ли чмокает его в уголок губ, от чего тот, конечно, улыбается, но тут же прерывает: — Не так. Нормально. По-взрослому. И он целует. По-взрослому. Набрасывается как изголодавшийся по мясу зверь, нашедший что-то съестное. Губы Кристофера отдают сладостью, бальзамом для губ со вкусом яблока и чем-то ещё, Ёнбок никак не может вспомнить. Он сосредоточен на том, как Чан послушно раскрывает рот, как позволяет ему проникнуть внутрь, углубляя поцелуй. Он его первый. Феликс первый, кому досталась умопомрачительная возможность сминать пышные уста. Удивительно. Ёнбок приоткрывает глаза, отрывается от чужих губ и видит, как свет вокруг Чана постепенно тускнеет. Очернил. — А какая твоя заветная мечта? Чан улыбается, мажет по мокрому от слюны подбородку и счастливо выдыхает. — Чтобы ты перестал относиться ко мне, как к хрусталю, – Феликс непонимающе моргает. – Ты слишком меня оберегаешь и сдерживаешь себя. Думаешь, я в свои семнадцать не хочу, чтобы ты со всей силы вдавил меня в кровать и довёл до исступления? Ты просто издеваешься надо мной, считая, что я слишком невинен для подобного. — Крис, – выдыхает Ли, скрывая лицо. – Я не могу… Ты слишком прекрасен для меня. — Прекрати меня идеализировать, – взгляд Чана становится строже, тяжелее, от чего Ёнбоку не по себе. – Это вторая моя мечта. И третья… прекрати называть меня крошкой. Младший на это лишь смеётся: — Как скажешь, крошка.
