Лжец в противогазе: недосказанное

Если Освальда Кобблпота спросить, какой запах ассоциируется у него с детством, он непременно даст обстоятельный ответ, дополненный ностальгическим изломом губ. Тяжесть альдегидных нот в старомодном парфюме матушки. Удушливая свежесть белых лилий, собственноручно перевязанных пергаментом и атласной лентой, — на каждый праздник ей же с накопленных или честно (хотя с годами не очень) заработанных денег. Благородная пыльность заставленной дубово-вельветово-кружевной мебелью квартирки. …И слукавит. Потому что единственный запах, с которым он засыпает и просыпается уже много лет подряд, — едва уловимый, невымываемый, приторно-свежий и окислившеся-старый, жидкий капиллярный и густой предсмертный венозный, но неизменный запах крови. Крови его на сбитых коленях, исчёсанных узких скулах, обрамляющих разбитые зубы дёснах, некогда нежных костяшках музыкальных кистей, ткани чёрно-белых фраков, ставших его второй кожей ещё с начальной школы, — сначала собственной. А годы спустя крови тех, кто стал на его пути: самоуверенных школьных задир, мелких надоедливых сошек, нахамивших проходимцев, туполобых гангстеров, зажравшихся или слишком мешающих чиновников, приспешников мафии, после — глав мафии, — а то и вовсе выращенных в лаборатории «Индиан Хилл» уродов и богатеньких отпрысков вроде Табиты Галаван с Барбарой Кин. Если же его спросить про вкус, Освальд Кобблпот ответит, уже мрачнея, нехотя, про венгерский говяжий гуляш Гертруды Капельпут по трёхсотлетнему традиционному рецепту их семьи. Никогда не признавшись в том, что вместо нежного мяса ощущает во рту комья грязи. Грязи, характерной только для Готэма: едкой, смываемой с улиц непрекращающимися на протяжении всего межсезонья ливнями в клубящиеся канализационными миазмами стоки, разрастающейся с запахами мочи, испражнений и пищевых отходов по затенённым переулкам, а ещё уродующей белизну накрахмаленных воротничков с лацканами и забивающейся в мелкие раны, заливающей глаза и скрипящей на зубах во рту, не способном захлопнуться от немого крика боли. Когда пепел к пеплу, а прах к праху, в городе грехов — кровь к крови и грязь к грязи. Неизменной остаётся только последняя часть вселенской аксиомы: земля к земле. Всаживая последнюю очередь из зонта-пулемёта в тушу одного из бывших приспешников Фальконе (выползшего из норы, стоило наследнице дона появиться в городе), Освальд Кобблпот сдувает дымок из пулемётного дула и упирает его в грязь, на которой принимается медленно кровоточить содрогнувшееся от пуль тело. Окидывает мертвеца прощальным кратким взглядом. Брезгливо смахивает остывающие алые брызги с бледной щеки. Освальду Кобблпоту хочется верить, что шесть футов могильной ямы от него ещё далеки.