О боли

Сотни лет она жила в ожидании. Не имея сил предотвратить, она все силы бросала на то, чтобы хотя бы отсрочить этот день. День, когда ее величайший спектакль будет окончен. День, когда народ Фонтейна объявит ее виновной. Сотни лет будто в агонии она представляла себе тот самый миг. Сцена, конечно же будет сцена. Театр Эпиклез — единственное место, достойное столь грандиозного падения. Огромный зал своим великолепием неизбежно подчеркнет всю ничтожность человека, притворившегося богом. За сотни лет множество разных деталей возникали в ее голове. Будут ли люди кричать, покрывая ее позором? Или, может, захотят ее смерти? Кто-либо попытается убить ее в тот самый момент, когда юдекс объявит ее виновной? Или же Оратрис сама приговорит ее к казни? Будет ли кто-то сопереживать ей? Может, какие-то люди, которым она помогла, почувствуют жалость? Или они почувствуют себя преданными, как и весь народ Фонтейна? Кто будет стоять на стороне обвинения? Ее самый жестокий враг? Или же самый близкий друг? Что она ощутит в этот миг? Видения этого дня преследовали ее каждую ночь. Иногда она чувствовала себя беспомощной, брошенной, одинокой и плакала долгие часы. Иногда ей было почти плевать, и от усталости она просто ждала этого момента. Но на самом деле ее чувства не были так уж важны. Неизбежное случится. Она ни на что не может повлиять. Бог, которым она когда-то была, вырвал ее из целого, вырвал и бросил на произвол судьбы. Ей не на кого злиться, кроме себя. Она слишком слаба. Слишком беспомощна, слишком ничтожна, слишком мала для этого мира. Она никогда не контролировала ничего вокруг, она сохраняла иллюзию влияния, хотя ничего не решала, и создавала иллюзию деятельности, хотя ничего полезного не совершала. Сотни лет в ожидании, сотни лет в страхе, сотни лет в отчаянии. И однажды неизбежность настигла ее. Внезапно. Когда упали стены, когда она оказалась на сцене, это стало неожиданностью. Сотни глаз смотрели на нее: беззащитную, маленькую, испуганную. Она еще ощущала призрачную надежду на спасение, держалась за нее до последнего. Глупо, но не имея иного выбора, она делала то же, что и сотни лет до этого — пыталась отсрочить тот самый момент. Еще на час, еще на минуту, еще хотя бы на секунду. Боролась, цеплялась за соломинку окровавленными пальцами, пока сердце заполняла ледяная пустота страха. “Виновна” Тот самый миг. Голос юдекса звучит набатом в ушах, отдается эхом в черепной коробке. Время замирает, ужас сдавливает горло. Самый страшный миг. Ее сердце умирает, ее мир рушится, ее душа рассыпается в пыль. Не остается ни эмоций, ни мыслей, ни даже памяти о собственном “я”. Есть лишь ужас — чудовищный, непобедимый, абсолютный, как сама Вселенная, как само человеческое существование. В абсолютной тишине тикает стрелка чьих-то карманных часов. А может, ей лишь чудится. Может, это у нее в голове невидимые часы отсекли секунду, едва слышно прошептали о том, что самый страшный миг закончился, а ее жизнь — нет.