ошибки нужно исправлять

даша никогда не любила конкурсы талантов. вот соревнование да — дело хорошее, и чувство победы над соперником ощущалось в разы лучше и вкуснее: приторно сладкое с привкусом железа на кончике языка. хотелось еще и еще. её главный талант — разукрашивать лица в синий в перемешку с красным, красиво и неестественно сгибать чужие кости. но уж точно не писать красками по холсту. кроме драк у даши поцелуевой не было талантов. у них так не принято. не по понятиям это, мазнëй заниматься. петь она не любила ещё больше. когда кто-то поëт тоже. лишнее содрогание воздуха, которое можно потратить на что-то более значимое, чем бессмысленные текста с надоедливой музыкой. поэтому, узнав, что айыллаана собралась петь на чертовом конкурсе талантов, она вовсе не удивилась. какой человек, такое и хобби. бессмысленное. провалить задание не хотелось, поэтому всю неделю даша размазывала краски по холсту и думала: «за что мне это?» за всë хорошее видимо. с оел отношения не складывались еще с самой первой недели — драка в столовой на корню обрубила и так маленький шанс на хорошие взаимоотношения. кроме слова «терпимо» описать их язык не поворачивается — они как кошка с собакой. но почему-то, увидев оел на сцене, злится не хотелось вовсе. то ли сил не осталось на безосновательную злобу, то ли еще что. даша не понимала и не хотела понимать. просто сильнее сжимает руки в замок и смотритсмотритсмотрит. ждëт, что будет дальше. а дальше айыллаана начинает петь. сердце грохнулось куда-то в желудок, противно и учащенно стуча. даша слюну вязкую сглатывает и глаз оторвать не может. страх. айыллаана поëт, крепко сжав в руках микрофон, и смотрит в ответ на пристальный взгляд. это не песня. осознание кроет дашу с головой. она тонет в мыслях. в песне. в ней. это чертова исповедь.

а твой

запах

если услышу

я в твоих лапах

я в твоей

власти

куда мне деть себя

все свои части

воспоминания пьянят пуще первой в жизни рюмки водки. первая неделя, вечеринка в самом разгаре и даша, сидящая на бедрах оеланы. они не целуются — кусаются. оел в короткие волосы зарывается, ближе притягивая, ощущая на своих щеках и шее до безумия холодные руки. она отстраняется, пьяно смотря в глаза, и целует каждый оставленный ею же синяк на красивом лице. поцелуи жгут, слишком сильно чувствуется контраст. сейчас перед ней не дарья поцелуева, а даша. именно даша сейчас выцеловывает на её щеках незамысловатые узоры. она извиняется. по-своему, как может, потому что сказать «прости» — слишком тяжёло и не в её принципах. руки скользят ниже, цепляя края кофты, оглаживая живот плоский, грудь несильно сжимая, будто изучая, пробуя, спрашивая: «можно? правда можно?», в глаза с неподдельным интересом смотрит, в которых жажда продолжения видна ярче, чем зрачки с алкогольным блеском. они отскочили друг от друга в тот момент, когда в комнату с громким криком ввалилась диана с бутылкой чего-то крепкого в руках. всë началось и одновременно закончилось там. на утро каждый сделал вид, что ничего не было — между ними была только та злополучная драка на грязном полу и всë. у даши есть диана, а у айылланы разбитое лицо и, по-видимому, сердце. сейчас же даша сидела и понимала, что она очень сильно проебалась. сейчас она могла слышать совсем другую песню. о влюбленности может, или о чем-то еще, но точно не о боли и усталости.

я не мог спать

ты дарила сон

до сих пор

в моих ушах твой стон

она вжимается всем телом в кресло, неотрывно продолжая смотреть на девушку. ей хотелось, чтобы айыллаана пела эту песню только ей. без лишних ушей и глаз. потому что это слишком личное, то, о чем никто не должен был знать. потому что эта песня — её ошибка. а признавать ошибки на виду у публики вызывало не самые приятные чувства. у неё злость в перемешку со страхом и желанием. злость на себя, на оел, на упущенные недели. страх, что все увидят еë ошибки. страх, что все увидят её слабой. страх, что она увидит её слабой. желание приблизиться, обнять, поговорить. говорить о таком тяжело и будто бы неправильно. не в её это правилах, но, видя оелан на сцене, сопротивляться этому желанию невозможно. дедушка учил, что ошибки надо исправлять.

и эта усталость

всё что осталось

все что осталось

внутри меня

нелепая слабость

я отрекаюсь ведь

просто нет сил

ничего менять

она тоже устала. хотелось всë решить и как можно скорее. побежать за кулисы под прицелом камер вслед за макаровой казалось глупой идеей, но здравый смысл отключился еще на первых строчках песни. ей уже всë равно, попадет ли это в эфир. всë равно, что скажут девочки, преподаватели. ей бы лишь еще раз в её глаза заглянуть, обнять за шею, за бритую макушку ближе притянуть, и сказать, что она дура. что с дианой у них всего лишь дружба, признаться, что вне проекта её ждëт ждала девушка, поэтому она бросила её одну с этим комом эмоции, переживаний и недопониманий. поэтому относилась к ней так, поэтому решила всë «забыть» стыдно, как же чертовски стыдно. девушке своей она позвонила спустя несколько недель после того самого вечера, выкрав телефон у одного из операторов. призналась — и в том, что изменила, и в том, что не чувствует к ней ничего романтического уже больше нескольких месяцев, и даже в том, что влюбилась, как дура, в первую же неделю проекта. в тот вечер даша вернулась в комнату только под вечер, вся зарëванная, уставшая и уже официально одинокая. сейчас же она бежит за оел, бросив предварительно снятые каблуки где-то по пути к сцене. заходит — влетает — следом, захлопывая дверь. смотрит исподлобья, а в глазах будто слëзы застыли. — чего тебе? — у айыллааны голос тихий, она почти шепчет, спиной чувствуя, какой именно человек стоит в дверях. — я уже устала от твоих закидонов. зачем ты пришла? побить меня? ну так бей, даш, чего ты ждёшь? давай! оел резко разворачивается, повышает голос, под конец вовсе срываясь на крик. по лицу слëзы собственные размазывает. она ближе подходит, руки расставив и в глаза с неистовой болью смотрит. — ну же, бей! даша не бьëт — обнимает, к себе крепко прижимая, не давая и шанса выбраться из сильной хватки. оел не брыкается, стоит смирно, как вкопанная и, кажется, не дышит. только плачет беззвучно, слезы на дашины плечи и голову роняя. поцелуева тоже плачет, в плечо утыкается носом, когда чувствует чужие руки на своей талии. она пальцами на спине узоры вырисовывает, прямо как в ту ночь выцеловывала на айыллааниных щеках. — я тоже устала, оел. давай поговорим. возможно, пение не такое уж и бессмысленное занятие.