Хороших снов

Твик Твик пьёт ещё больше кофе и готов вставлять спички в глаза, чтобы они больше не закрывались. Там, за сомкнутыми веками, бесконечная темнота, слагаемая из тёмно-ужасной материи и призрачно-пылевых облаков некогда ярких сновидений. Кровь стынет в жилах от леденящего душу блеска абсолютно ненастоящих звёзд, и воздух перестаёт поступать в лёгкие, уносясь из них с едва ощутимым свистом — Твик просыпается от громкого выдоха. В этих снах никогда нет надёжного скафандра, и порой он видит посиневшие руки, от которых беззвучно и в то же время хрустко отламываются пальцы. Станция, если и появляется в поле зрения, стремительно летит к чёрной дыре. Бывает, что они с последним оплотом связаны тросом, и тогда Твика размазывает по горизонту событий, будто он плашмя падает на лёд пруда. Он не помнит, когда сны изменились. Его собственные кошмары про песочные часы, заполненные кофе, и обуглившуюся комнату казались привычными и не такими пугающими. Твик знал, почему видит эти сны, и пускай ничего не мог сделать с СДВГ и многими пугающими мыслями, но спал красочными урывками под набат своего сердцебиения, не боясь закрывать глаза. Стоило ему привыкнуть, научиться видеть хорошее не только в дневных грёзах, как судьба вручила ему чужие ночные кошмары. Твик едва смог разобраться со своими и совершенно не чувствовал в себе сил браться за чьи-то ещё, даже не зная, кому те принадлежат. Перед каждой попыткой уснуть он медитировал — так притуплялся страх. Слабым утешением оставалась мысль, что сны его пары теперь намного лучше тех, что предстоит увидеть ему. Говорить с кем-либо об этих снах не хотелось вовсе. Было в них что-то парализующее, взывающее к первобытному ужасу перед неизвестностью и неизбежностью. Но если хоть немного абстрагироваться от этих мыслей, то сны — отличная тема для разговоров. Их обсуждают все и везде, разыскивая свою пару. Пытаются понять, что у них на душе, как проходят их дни, кто они и где живут, кто эти люди, мелькающие в качестве декораций в историях внутри их головы. За обедом часто звучали описания снов, в которых кто-то стоит без штанов на футбольном матче, не подготовился к контрольной и пишет её на первой парте, пытается попасть домой вовремя и никогда не успевает. Все люди чего-то боятся, но их жизнь не состоит сплошь из кошмаров — они пересказывают и весёлые сны про гонки на куриных крылышках, людей с кетчупом вместо крови и рассказывающих анекдоты цветках с городской клумбы. Только Твик больше не видит хороших снов, попеременно погружаясь в спасительную тьму пустого забвения и в ужасающую бездну кошмаров. Поясом астероидов под его глазами пролегают мешки, а сердце грозится взорваться сверхновой. Твик не задумывается, любит ли уже свою родственную душу, но понимает, что от кошмаров не так-то просто избавиться, особенно если не знаешь, видишь ли их. Снится ли его паре что-то спокойное потому, что Твик продолжает стараться, или тот человек видит кошмары о страшных снах и том, как же жутко ложиться в постель? Позитивное мышление не работает. Твик думает о милых животных, а потом видит сон, в котором грязную шёрстку продолжают засыпать землёй. Космос исчезает, буквально возвращая с небес на землю и даже глубже, в самую её суть. Днём в уютном мире Твика животные играют на зелёной траве и нежатся в лучах яркого солнца, а ночью в снах его соулмейта они абсолютно мёртвые лежат в разрытой земле под дождём, слишком похожим на слёзы. Его пробирает от скорби и бессилия, а руки продолжают закапывать крошечные трупики, и весь сад полон не до конца зарытых могил. Твик просыпается, сгребая собственные волосы в кулак, и нервно вскрикивает, отдёргивая руку. Ему всё кажется, что она испачкана землёй, что его спутанные волосы тоже лишены жизни, и что за окном действительно идёт дождь. Большую часть времени в Южном Парке идёт снег, волосы Твика вымыты, и у него самого всё в относительном порядке. В конце концов вся жизнь относительна, должно же быть что-то хуже того, что происходит сейчас. Иногда Твик вспоминает собственные сны, которых боялся раньше. Его преследовали по всему городу и пытались похитить, пока он не научился прятаться и не открывать незнакомцам дверь. Его дом был заполнен пустыми кофейными кружками, так и норовящими упасть, но стоило им это сделать, как из них лился обжигающий кофе, способный сварить заживо. Вместо обычных часов в кофейне были песочные, заполненные всё тем же кофе, и они никогда не показывали, что можно уходить, всё продолжая затапливать временем. Иногда кальсонные гномы приходили не за его трусами, а за головой, и бывало, что уже тащили своими маленькими ручками огромные тела родителей вниз по лестнице. В голове Твика существовало множество пугающих вещей, но вместе с тем они были достаточно яркими и странными, чтобы заподозрить в них сны. Твик знал всё о каждом из них, хоть и не мог ничего сделать с причинами, по которым они появлялись. Он привык, и кошмары перестали пугать — понятные и предсказуемые, знакомые от и до, они позволяли ловко в них маневрировать, проявлять храбрость, недоступную днём, и изобретательность, не ограниченную законами физики. Наяву же у Твика были тахикардия, нервные тики и параноидальные мысли о том, что его жизнь — тоже ночной кошмар. Его пара об этом, видимо, не думала, дрейфуя в своём собственном одиночестве. В чужих снах почти всегда было тихо и пусто. Возможно, в какой-то степени стабильно и предсказуемо, даже нудно — полёт через космическую бездну ради смерти на кромке чёрной дыры, бесконечные похороны домашних животных и телевизионная рябь, за которой таились жуткие аварии или группа детей, подозрительно похожая на одноклассников. Реже это были драки, и они почему-то запоминались хуже всего, но отдавались болью по всему телу, заставляя выискивать потом синяки. Твик догадывался, что его родственная душа — это кто-то из его окружения, но не знал, кто. Играть в детектива ему не хотелось — слишком большой стресс преследовать подозреваемых, когда сам боишься преследования. Рано или поздно, но ему станет известно, что это за человек. Поздно или рано, но Твик сойдёт с ума, если не вернёт ему все эти жуткие сны. Когда Твик видит на большом экране арты с собой и Крэйгом, кроме возмущения и непонимания в нём взрывается звезда в районе сердца, снося ударной волной солнечное сплетение и все внутренние органы. Паранойя кричит, что никто не мог знать, что Такер его пара, когда он сам только что об этом подумал. В то же время паранойя кричала, что все всё знали, включая Крэйга, и просто наблюдали за тем, как Твик пожирает сам себя, оставленный на растерзание чужим внутренним демонам. Ему хотелось провалиться под землю, исчезнуть, уничтожить вслед за собой мир. Ему хотелось разбить Такеру голову поцелуем, чтобы тот забрал свои чёртовы сны и исчез за горизонтом событий. Твику хотелось спросить, какие сны принадлежали ему — было ли в них что-то хорошее, о чём он старался думать, или всё это время Крэйг видел кошмары о том, как же страшно не иметь над ними никакой власти? У них нет никакого обмена смущёнными взглядами, робких улыбок и счастья от обретения второй половинки. У них есть злость, непонимание и желание избавиться от чужих снов, быстро переросшее в драку. Их губы целуют кулаки, кулаки целуют головы и всё, до чего могут дотянуться. Они не желают друг другу хороших снов, а посылают в могилу, в ад, в Скоттсдейл. — Ты просто псих! — кричит Твик, сдирая с чужой головы чульо, словно пытаясь заглянуть в неё глубже, до самого мозга, порождающего все эти сны. — Сам ты псих! — в ответ кричит Крэйг, срывая с неправильно застёгнутой рубашки пуговицы, словно хочет разорвать так же кожу и выпустить всё то, что под ней. Сидя в кабинете директора, они не хотят давать никаких согласий друг другу. Только не человеку, содержимое чьей черепной коробки протекало из ночи в ночь, капая на сознание как в средневековой пытке водой. Родственные души — одна из самых непостижимых, а оттого страшных тайн во вселенной. Твику снится их драка, и он уверен, что Крэйгу тоже. Возможно, они видят один и тот же сон на двоих, и сердце обоих бьётся испуганной пташкой в рёберной клетке. В этом сне они катаются по школьному полу, метеорами разлетаются в стороны зубы, от каждого удара кровь взмывает в воздух. Они всерьёз пытаются друг друга убить, воспоминания перемешиваются с их прошлой дракой, подменяют друг друга, и кажется, что если они и были созданы родственными душами, то только чтобы их жизнь оборвалась на этом роковом осознании. Твик просыпается в холодном поту и слезах, ощупывает свой рот, вскрикивая, когда находит шатающийся зуб. Он видел себя со стороны, сломленного, но не побеждённого. Среди ночи он пишет Крэйгу сообщение: «Хороших снов, мудак», и получает то же самое с разницей в несколько секунд. Весь город в восторге от любовной истории, окутанной ореолом тайны юношеской любви, и только главные герои хотят держаться друг от друга подальше. Не так страшно обнаружить даже то, что ты гей, как то, что у твоей пары в голове тараканов сожрали монстры похуже, погасили свет и утроили засаду, чтобы сделать тебя своей следующей жертвой. Твик боится той леденящей пустоты, что тяготеет к смерти. Твик боится спросить, что в нём самом так пугает Крэйга, что тот готов назвать себя во всеуслышание геем только чтобы с Твиком расстаться. Единственное, что их объединяет — нежелание быть вместе только потому, что так сказала им сама судьба, внезапно обретшая голоса всего города. Твик больше не медитирует и не мечтает вернуть свои сны, надеясь, что они достаточно отвратительны, чтобы и Крэйгу сделалось тошно. Он старается ухватить его побольнее и в ссоре, а слёзы сами текут по щекам потому, что не пожалел, не утешил, а попытался обидеть. То есть сделал всё то же самое, что сделал сам Твик — его родственная душа. В новом его-не его кошмаре они снова дерутся, но Крэйг останавливается под неодобрительные крики толпы. Он уходит к себе, в искажённый воспоминаниями дом, и забирается на постель, а на одеяло капает кровь вперемешку со слезами. Твик чувствует эту боль как свою, и его беспокойное сердце сжимается так сильно, что заставляет проснуться. Все щёки в слезах, и Твик утирает лицо краем одеяла, во всю шмыгая носом. Вымещая злость за собственную боль забываешь, что кто-то испытывает то же самое. Человек по ту сторону снов, связь с которым отрицает не только его пара, но и весь город с её подачи. Хотел ли Твик причинять ему столько боли просто потому, что видел плохие сны? Не вернул ли он их потому, что не хотел, чтобы Крэйг ощущал эти холод и одиночество, преследующие его по ночам? Твик помотал головой, словно это могло помочь. Стоя на заднем дворе, действительно наполненном следами от могильных холмиков, Твик ощущал в себе небывалые решимость и смятение. Крэйг даже не обернулся, продолжая чинить свой велосипед, но вся его поза выдавала крайнюю степень напряжения. Он будто ждал, что их драка продолжится, что придётся защищаться от своей родственной души и от самого себя, продолжающего усугублять положение. Твик знал, что к своим кошмарам можно привыкнуть, и теперь знал, что нельзя привыкнуть к чужим. Прямо сейчас его сердце снова болезненно сжималось не только от выпитого ранее кофе, но и от жалости к тому, кто был одновременно равен ему в силе и абсолютно перед ним беззащитен. — Крэйг, я хочу всё исправить, чтобы тебе не было так больно. — Я не могу быть кем-то потому, что все от меня этого ждут. Я не гей, — Крэйг обернулся, прищурившись. Его глаза транслировали другую мысль: «Я не псих». Твика не так волновало, гей он или нет, потому что странным привыкаешь быть тоже. И не важно, выбирает ли родственную душу Бог, или это делают яойщицы, когда существует лишь результат их связи. Натянутая струна, ранящая прикасающиеся к ней пальцы, потому что те не обзавелись мозолью терпимости. Монстры в чужой голове боятся их больше, чем они боятся себя. — Что мне снится? — спрашивает Твик, на самом деле не желая знать ответ. Крэйг только отворачивается и всем видом показывает, что разговор окончен. — Ладно, хорошо, — отступает Твик. В конце концов Крэйг тоже не пытался забрать свои сны обратно. Может, это не потому, что сны Твика намного лучше, а потому, что Такер всё-таки не хотел, чтобы тот видел то, во что они превратились? Твику снится задний двор со сломанным велосипедом и разрытыми могилками морских свинок. Этот сон пробирает до самых костей даже сильнее, чем прошлые, потому что кажется слишком настоящим в плане ощущений — там и холод, и ароматы земли и дождя, и невыносимые тоска и одиночество. Только в этом сне на плечо ложится рука, и от прикосновения всё внутри скручивает в узел. Крэйг из сна и хочет отдёрнуть плечо, и в то же время не может, парализованный жаждой простого человеческого тепла. Твик просыпается, отчаянно скуля в подушку от жалости к ним обоим. Утром Крэйг молча протягивает ему руку, пальцы на которой едва заметно дрожат. И Твик берётся за них, радуясь, что те не крошатся на куски от прикосновения. Они молча бредут по городу, возвращая людям украденное у них счастье за их отношения, а сами думают о том, как вернуть украденные против воли сны. Крэйг Такер на самом деле не отмороженный псих и последний мудак, а Твик Твик не сломавшийся под грузом психологических проблем слабак с превышающим рамки разумного диагнозами. Они оба просто люди, за которых кто-то решил, что им суждено быть вместе не только в радости мечтаний, но и в горе ночных кошмаров. — Что мне обычно снится? — спрашивает Крэйг, оставляя в спальне только ночник и открытую для родителей дверь. — Открытый космос, — Твик скользит взглядом по комнате, и ему кажется, что все монстры разбежались от них двоих. Он не говорит про могилы домашних питомцев, хоть и задерживает взгляд на окне. Твик помнит, что эти сны страшнее прочих, и не хочет, чтобы Крэйг боялся их увидеть, когда он здесь. — А тебе снилась твоя комната и то, как ты не можешь уснуть, — Такер ведёт плечом, словно подул сквозняк. — И тихое место с зелёной травой, чем-то похожее на Перу. Твик хмыкает, понимая, что это тоже не всё. Ему и так страшно — быть здесь, принимать свои покарёженные сны обратно, иметь родственную душу. И в то же время сейчас всё так спокойно и правильно, что Твик готов увидеть любой кошмар, потому что уверен, что его возьмут за руку и успокоят, если это случится. Он сделал бы для Крэйга то же самое. Они смотрят друг на друга в нерешительности, но Крэйг приходит в движение первым, мягко касаясь губами лба. Совсем не похоже на их драки, но Твик вздрагивает всем телом как от удара. Может, это ощущение от вставших на место снов, но он думает, что это были пресловутые бабочки, потерявшиеся в его организме. Когда Крэйг отстраняется, он тоже целует его в лоб, порывисто и быстро, но чтобы наверняка — почему-то о сексе им рассказали всё, но забыли сообщить, как правильно возвращать сны друг другу. — Хороших снов, — говорят они хором, понимая, что передали совсем не их. Но Твик улыбается, думая, что готов вставлять спички в глаза Такеру, чтобы тот не видел своих кошмаров, если не готов столкнуться с ними. Засыпать уже и не страшно, когда рядом Крэйг, и он надеется, что это взаимно. В конце концов Твик может составить план медитаций для обоих, чтобы взять под контроль свои страхи. Крэйг же за обоих покажет средний палец всем, кто посмеет пошутить о том, почему именно они выглядят такими невыспавшимися после.