звучи

***

...а о тебе ещё никто не пел?

сначала она бежала босиком по асфальту. сначала ей было кромешно скользко, безвыходно. она концами опухших пальцев лопала в небе звёзды. звёзды текли ей в руки, просачивались чем-то виноградным, обнадёживающим, она пила из собственных рук и мельтешила дальше, как тень. тень от самой себя. она уже давно не ощущает себя живой. она как тофу, проткнутый отчаянно-отточенными спицами, обездвижено-обмякающий, беззащитный. безжалостный в своём желании умереть. она летела по ветру и представляла, что гибнет. что нет ничего больше, связанного с ней. что она никому, ничего. и не виновата. совсем ни в чём не виновата. она летела и думала, как это для неё поймётся, что её вдруг не станет. будет ли больно? жалко? или абсолютно бесчувственно и сухослойно? схватит ли кто-то её, мягкотелую, самой себе обесточенную и постылую, за рукав и отмоет прощальным словом? увидит ли кто-то её в своей авторской финальной рапсодии? как вирджинию вулф в своём предсмертном пути по реке. увидит ли её кто-то, кроме собственной тени? и пролетают чёрные леса, успеть прикрыть бы спину. и она пролетает, как ястреб. но затем что-то колит в груди, она пускает ладонь погулять в копну собственных волос и падает. падает и падает, и никак не обретёт заземление. она проваливается в глину своего отчуждения, тонет. коленки стираются. пальцы мнутся. слёзы почти шрапнельные. затмевая слёзы хоть на чуть-чуть, она закрывает глаза. в веки впиваются стёкла. она кричит. невыносимо. катастрофически больно. ну когда, когда, когда. когда же её не станет? а потом она нечаянно просыпается. открывает глаза. воздух шершав, обуглен. она холодна, как нагорный наст. камера щёлкает в правом ухе. в левой руке щёлкает кровь. что-то льётся вдоль крохотного запястья. финиширует локтем. но она не слышит. ничего не слышит. а взгляд какой-то туманный, искусственный. как заиндевевшее автобусное стекло. кто-то держит её за руку. кому-то не всё равно. кто-то здесь. этот кто-то пережимает ей пальцем в районе трицепса летящую кровь и еле задерживает слёзы. этот кто-то пахнет вишнёво, теплящим пахнет. как пахнет костёр. вернее, как жар пахнет. вот так. наверное, она просто его представила. очередная кульминация воображения. она не верит, что может стать кому-то нужна. разве что, как субъект выброса гнева или насмешки. но никто не воспримет её серьёзно. а она же серьёзна. она уже несколько лет, как чётко выстраивает собственное лицо. план своей жизни. смерти. в ней след прощальных белых поцелуев собственной слабости, она обучена давать себя в обиду. только вот возвращать не обучена. обучена просто быть. мимолётно. ведь так ей угрожает намного меньше, правда? — зачем ты это сделала?! света, пожалуйста... она пьяна. сама не знает, чем. и насколько. знает только одно, она хочет умереть. прямо здесь и сейчас. и только спирт оправдает вот такой вот несуразный её уход. с субтильным ножиком, раздобытым на кухне, и двумя обжигающими слезами на щеках. не самоубийство. убивать ей нечего. она и так мертва. просто внутренне. — господи, что мне делать... надо вызвать кого-то! у тебя же вся рука в крови! — кто здесь? — маша, маша романова. а ты дура! самая настоящая дура! голос отпечатывается мазком. свете не нужен был ни он, ни женские пальцы на её трицепсе, пережимающие кровоток, но ей нужна была маша. её локти вровень гитарному грифу. её запах. цвет. волнообразные волосы под ало-красной кепкой. ей нужна была она. целиком и полностью. беспрестанно и без остатка. она ещё с начала всего этого телевизионного шапито понимала, что к чему. что происходит в лёгких. чем они наполняются. что в них аккумулируется и растёт. чем они мотивированы. любовью. самой девчачьей и простецкой в своей природности. — о чём ты только думала?! — о тебе. о тебе думала. ляпает что-то на беззастенчивый пьяный мозг и смеётся как-то апатично. от неимения убежища для второй руки, маша кладёт ту на кепку и начинает гладить себя по голове. неосознанно. так люди поступают в припадке тревоги, как бы пытаясь успокоить собственный телесный мандраж. романова не реагирует на ответ. реагирует, скорее, как мама-кошка с травмированным котёнком подле, инстинктивно переключаясь на исключительные мысли о спасении. и если кошка мыслить не умеет, то маша, кажется, уже просто-напросто не находит места бушующим внутривенно мыслям. а также парантеральным, пока что не очень опознанным чувствам, шалящим своей мощностью. только она успела обозначить её чем-то близким, в плюс ко всему беспотенциальным в своей близости, как субъект её любовного чувства уже лежал в предобморочном состоянии, с окровавленными запястьями, практически на её руках. не издавая ни единого возгласа, света плутала в икебане из контрастных чувств и душилась ими по листику, постепенно. построчно, что-то зябнет внутри неё. скукоживается. сохнет. тогда перед токаровой начинают разбегаться искры. такие настоящие, что, кажется, даже можно было прикоснуться. то ли галлюцинации, то ли она просто впадала в сон. или умирала. конечно же, она умирала. она так хотела умереть, что заставила себя поверить в собственную смерть. и она умерла. умерла на руках маши. будто плюшевая. такая же безжизненная, как всегда.

***

переродилась там же. на той же кровати. холодной, как сталь. твёрдой, как сталь. продавленной её же желанием смерти. она хватает себя за лоб. раскалённая. не может быть. она жива. она снова жива. одеяло, будто бы саван, сбрасывает с полумёртвого-полуживого тела, и старается сбросить с кровати оголённые ноги. голова раскалывается. будто штопор таранил ей мозг в ту же медиумическую секунду. напролом. вдоль руки распластывалась перевязка. толстая и бинтовая. в ней было жарковато, но всё ещё терпимо. вдоль соседней кровати распластывался силуэт. такой филигранно-слепленный, господствующий в своей натуральной величине. и такой красивый. а параллельно силуэту – гитара. и пахла она тишиной. и ветром. это была маша. её маша. и весь мир тогда для неё утих. когда романова начинала играть, все в комнате утихали. но теперь в комнате не было никого, кроме них двоих. и стало совсем тихо. так по-августовски и безоблачно. как будто сама планета уже намекала на знаки. — я рада, что ты жива. интересно, саркастично ли она произнесла эти свои слова или серьёзно? действительно ли была рада маша такой вот её реинкарнации? или так, чисто ради избегания пауз, чёрствые эвфемизмы поддержки? — сколько я была без сознания? романова побегала глазами по пустоте и начала отбивать по гитаре количество времени. — шесть. может, семь. — дней? — часов. если бы это была неделя, то я бы уже, наверное, умерла от тоски. но маша не выглядела тоскующей. подавленной, скорее, какой-то. как пережёванный прессом дух с выкачанными наружу эмоциями и одним только движением глаз. красивых, таких красивых глаз, залитых ртутью. одиночеством. но света и не удивилась бы, будь то семь дней, а не семь часов. семь лет. чувствовала она себя, как после чёрной дыры, её неизбывных объятий. как после полёта в космос. хоть и не знала толком, какого это. в такие моменты определённо точно хотелось чего-нибудь высокоградусного. жаль, что с вином в этом шоу дела обстояли лучше, чем с поцелуями. — который час? — час жить и радоваться. радоваться, что жива. что вообще происходило в твоей пьяной башке в ту минуту? — маша, пожалуйста... — никаких «‎маша, пожалуйста»! ведь маша истаскана, изорвана своим чувством никчёмности. у неё медиатор бьётся о грудь на какой-то колючей цепочке, перемотанной коленкором, а в сердце звёзды плещутся. что токарова однажды лопала в небе опухшим пальцем. звёзды таяли ей в сердце, и она становилась пропитана ими вдоль и поперёк, будто кукла, она пила из собственного сердца и мельтешила дальше. как тень. тень от самой себя. и только гитара делала её полноценной. музыка. звук. убежище, переносное на белом плече. и всегда с собой. — я испугалась за тебя! ты понимаешь, как страшно мне стало, когда я увидела тебя в таком состоянии? во всех этих брызгах, с ножом в руке... господи, света... — я терпеть это уже не выдерживаю. тогда света вскакивает с кровати, выпархивает, как после разряда током. сама, как ток. обжигающая своей любовью. токарова. света токарова. явившаяся на свет, словно молниевый разряд, и теперь жгущая всех остальных своим сердцем. — мне плохо. мне очень, очень плохо. уже не знаю, что и поделать со своим состоянием. я слишком мягкая. слишком добрая. слишком второстепенная. стараюсь ко всем хорошо, дружелюбно, понимаешь. дружелюбно. наверное, действительно, чем шире человек раскрывает людям свои объятия, тем легче людям его распять. изменяя своим же умозаключениям, приземляется на кровать маши. с обвязанной левой рукой, перестрелянным сердцем, она берёт её за шею. аккуратную, тёплую, вздрагивающую от малейшего поцелуя сквозняка. тыкается лбом куда-то в щеку, а маша уже сечёт её смешной пурпурный хохолок заместо волос и смеётся как-то нахраписто. но потом как-то замолкает, стискивается в своём старании полюбить, и теперь убирает гитару на подушку и всецело вбирает свету в объятия. она дышит ей в грудь. рьяное, но умеренное дыхание, тёплое, как над свечой. маша знает, что света любит её. но на этом всё. никакой отдачи. маша влюблена в музыку. а света влюблена в машу. вот такой вот невзаимный катарсис. — света... но токарова не отдаёт себе никакого отчёта и уже целует романову в горячие губы, поспешно, без какой-либо надежды на близость, просто чтобы перебить слова. слова это шлак. истина всегда будет скрываться внутривенно. токарова давно уже успела это понять. но маша отлипает от субъекта своей терпкой нежности и стирает с её переносицы тонкую фаянсовую слезу. — прости меня за мои крики... прости, что так... злостно. я переволновалась. очень. и я знаю, какую боль ты переживаешь внутри. я знаю всё. но света не слышит её. старается, но не выходит. сжимает вальсирующий у груди тоненький медиатор и тыкает в пальцы абрисом. волосы у маши ниточные, почти прозрачные, но пахли, как целая аллея из беспросветных цветов. где-то в апреле. а, может быть, в мае. так и пахла маша, наверное. маем. финальным актом весны. эндшпилем весны. её самым секущимся кончиком. возрождением пахла. и снова вдруг свете захотелось жить. ещё чуть-чуть. ещё совсем чуть-чуть.

...я удержусь. я не покину.

— ...и понимаю, как никто. по крайней мере, стараюсь тебя понять. ведь это и называется любовью, так? токарова тяжело двигает головой вниз-вверх, как будто бы соглашается. сама не знает, на что. возможно, что-то кроме своей лабиринтной и тем самым безвыходной юной любви. она надеялась. и если надежда её и вправду умрёт последней, то и света продержится. так, из чувства тактичности. продержится, как можно дольше. — прости меня. но, прошу тебя, не делай так больше, никогда. я умоляю тебя. никогда. продержится. и не покинет. ради неё. ради её чувства. — я не позволю тебе умереть. слышишь меня? — сыграй для меня. — что? тогда света слетает с кровати пером своей крылатости и безнаказанности, как-то странно, очень странно растягивает улыбку (или, скорее, разрисовывает, так было бы куда логичнее для неё самой) и опускается на колени. кожа на них льняная, потёртая, очень холодная. как у снежного барса, окутанная шерстью любви, единственной мотивации дальше дичать, рвать, выть. жить, словно партизан, наслаждаясь своим предназначением. берёт гитару. не умеет держать правильно, хватается, как за морской буёк, и отпускать боится, так как срастается. мир становится ирреальным в такой момент. всё бурлит, и только одни глаза на свете способны утолить этот миг. для неё это стали глаза маши. металлические, но такие живые, светящиеся. как фонарный блеск, манящий всех этих желтокрылых и мотылей. и она стала. теперь токарова простецкий в своей сущности мотылёк. с единственной важностью в единственной жизни. свет, форму которого и приняла её маша когда-то. и осталась им навсегда. — сыграй для меня. не позволь мне опять умереть.

***

а потом что-то перемкнуло. что-то обожглось и погасло в какой-то момент. как будто солнце внезапно выключили, или упала какая-нибудь звезда. возможно, это и была та самая звезда, что и питала однажды это крохотное внеземное создание? эту близость, такую абсолютно нелепую, но чёткую в своём проявлении. этих двух, споткнувшихся друг о друга нечаянно, а потом нарочно. двух, что примёрзли. примёрзли друг к другу. на восемь белейших, честных недель. почти шестьдесят дней единства. и оборвавшихся так же чётко, как и образовались пятьдесят шесть дней назад. тогда света поняла, что теряет себя. отпечатки ладоней в ниточных волосах, отпечатки каждой их ночи вдвоём на щеках и ушах, её запах. цвет. света поняла, что маша сама стала источником этого цвета и этой яркости. что куда бы она не делась, продолжит им быть. безостановочно. до конца. да. тогда она точно поняла, что теряет себя. вместе с романовой, снимающей брошь, мнущей брошь в ледяных кистях, кладущей брошь на синее мягкое полотно и упархивающей. теперь – не к ней больше. теперь – в звёзды. — пожалуйста, не оставляй меня так... пригвождённая к её тени, снова растущая не вверх, а вниз, как было то и до, приземляется к ней на плечи, как будто прямо сейчас сможет навсегда запомнить каждый сантиметр её тела, каждую выделяющуюся точку и каждый угол, отличающийся своей безусловной жгучестью. — всего-то на пару месяцев, милая, ну что же ты! — не оставляй меня, пожалуйста, не оставляй меня. только не оставляй меня. наедине с собственной тенью. — я сделаю всё, я всё сделаю... — о чём ты говоришь, милая? заступишься и поедешь домой вместо меня, да? света, прошу тебя, только не дури... — не оставляй меня... — светик. милая. я же вернусь.

ты не вернёшься.

тогда маша поняла, что нет тут дела словам, слова это шлак. иллюзия, чисто психологическая поддержка. порох. как много песен в ней живёт бесстрастным порохом, господи. как же всё это бесполезно. нет тут дела словам. в комнате снова никого, ни одной души и ни единого постороннего запаха. токарова бы этого ей не простила. токарова приземляет романову на кровать, кровать хрустит, а затем хрустит и сама мысль о том, как сильно света этого хочет. как хочет её. как хочет их. вдвоём на одной осипшей планете. токарова не целует её в этот раз. она распихивает поцелуи по карманам машиной куртки и прячет их, пусть живут вечно. пусть останутся с ней навсегда. даже если маша не любит её и вовсе не считает их нужными. пусть хоть вспомнит о ней однажды. но маша любит. хоть и узнает об этом только тогда, когда рванёт машина и останется на стекле одна только распахнутая ладонь где-то вдали. и маша снова будет одна. наедине с собственной тенью. в ожидании вечности. примерно одна минута. две. вот, в дверь постучали. и теперь света точно не понимает, что делать дальше. сейчас она уйдёт. и мир захлопнется. что тогда? не оставляй меня, не оставляй меня, не оставляй меня. — что ты хочешь, чтобы я сделала, милая? чтобы тебе стало хорошо? тогда ногу подпёрла упавшая, ещё не до конца зачехлённая классическая гитара, а в голову токаровой ударил какой-то вес, будто бы крупный виноградный плод выстрелили ей прямо в затылок. и света не обернулась. но маша увидела, что это была звезда. и снова вдруг свете захотелось жить. ещё чуть-чуть. ещё совсем чуть-чуть. — сыграй для меня.

звучи!