Ligabus Filium

***

— Вы можете вытянуть обе руки, мистер Малфой? Драко согласно кивает, и аврор обводит палочкой по контуру конечностей Драко. — Это обязательно? — Таков протокол, — отвечает аврор. — Многие предыдущие министры магии уже бывали в Малфой Мэноре, — говорит Драко. — С приходом новой администрации требуется обновлять действующие разрешения на безопасность. Повернитесь. Драко вздыхает, поворачивается и подвергается такому же воздействию на тыльную сторону своих конечностей. — Полагаю, я должен радоваться, что вы делаете это сейчас, а не перед вечеринкой. — Ужасно извиняюсь за причиненное беспокойство, мистер Малфой. Драко оглядывается через плечо и вздрагивает. Аврор говорит что-то о том, что Драко чист, и отступает назад как раз вовремя, чтобы Драко успел повернуться и взять протянутую руку Кингсли Шеклболта. — Не думал, что вы придете, министр, — говорит Драко. — Как правило, я бы не пришел, — отвечает министр Шеклболт, пожимая руку Драко и мягко улыбаясь, — но мне показалось важным поговорить с вами перед самой вечеринкой. Я знаю, что вечеринки Малфоев очень редко бывают просто вечеринкой. — Вы не ошибаетесь, министр. Вы уверены, что нам стоит говорить здесь, когда…? Драко жестом указывает дальше в бальный зал. Охрана Министра магии — все две дюжины человек — тщательно прочесывает бальный зал с помощью магии, чтобы выявить любые угрозы благополучию Министра. — Ох, они? Со временем к ним привыкаешь. Раньше мне всегда казалось, что я должен извиняться за их существование, но сейчас… Министр Шеклболт покачал головой. — В любом случае, я хотел получить возможность поговорить с вами наедине, подальше от ушей вашего отца. Драко нахмурился. — Моего отца? — Он делает весьма серьезный жест, как в социальном, так и в политическом плане. — Ах. — Драко вздыхает и засовывает руки в глубокие карманы жилета. — Да, и он не преминул лишний раз напомнить мне об этом. — Надеюсь, вы не обидитесь, если я выскажусь с некоторым… скептицизмом. Драко снова смотрит на него, сохраняя нейтральное выражение лица. — Вы должны понять — почти десятилетие абсолютного молчания, а затем такой смелый и драматичный шаг. Вы случайно не знаете, чего именно ваш отец надеется добиться этой вечеринкой? — В краткосрочной или долгосрочной перспективе? — спрашивает Драко. Министр поднимает брови. — В зависимости от того, что вы считаете более важным. Драко вздыхает, наблюдая за тем, как команда авроров заканчивает прочесывать бальный зал. — В краткосрочной перспективе, я уверен, он просто надеется вернуть себя и семью Малфой в общество, начать возвращать себе власть и достоинство, которыми мы когда-то обладали. В долгосрочной перспективе… — Драко покачал головой. — Я не знаю. Не думаю, что он знает. — Не то чтобы я был против возвращения Малфоев в прежнюю форму, вы понимаете, — говорит министр Шеклболт, — просто я бы предпочел, чтобы это возвращение было организовано вами, а не им. Драко удивленно оборачивается к нему. — Мною, сэр? — Думаете, весь мир не заметил? — отвечает он, улыбаясь. — За последние несколько месяцев вы в одиночку доказали, что решение не конфисковывать состояние Малфоев было правильным. Ваши инвестиции принесли немалую пользу всей магической экономике. Драко кажется, что уже целую вечность никто не признавал его заслуг, и некоторое время он лишь удивленно смотрит на Шеклболта. В конце концов он говорит, — Спасибо, министр, но хорошие инвестиции всегда взаимовыгодны. — Если вы ожидаете, что я буду меньше думать о вашей роли в возрождении экономики поствоенного периода, потому что это также помогло вашей семье, вас может ждать разочарование. Когда вы официально вступите в должность патриарха Дома Малфой? — Патриарха? — Надеюсь, вы не станете придерживаться надоевшего обычая ждать, пока нынешний патриарх умрет. Мне трудно доверять возрождению Малфоев под рукой Люциуса Малфоя, но вы… — Министр… — начал Драко, затем остановился, пытаясь придумать что-то похожее на связный ответ, — я уверен, что мой отец не намерен покидать пост главы Дома Малфой. — Жаль, — говорит министр Шеклболт. — Мне бы не помешало такое острое экономическое мышление, как у вас, в моем кабинете. Драко смотрит на него в ошеломленном молчании. — Мой нынешний министр финансов, как я уверен, вы знаете, подумывает о скорой отставке. — Министр… — снова произносит Драко, на этот раз не задумываясь о том, куда ведет это предложение. — Драко! Драко поворачивается, и вот он — Люциус Малфой, патриарх, словно явившийся прямо по желанию Драко не разговаривать с ним. — Что это… Министр! Министр Шеклболт улыбается так, как может улыбаться только политик, — одновременно искренне вежливо и болезненно неохотно. — Люциус Малфой. У вас горели уши? — Рад вас видеть, — говорит он, протягивая руку и коротко принимая руку министра Шеклболта. — Не ожидал, что вы будете здесь. — Я хотел поговорить с вашим сыном. — Правда? О чем? Министр Шеклболт одаривает его небольшой, знающей улыбкой. Драко не знает, как на это реагировать, поэтому не реагирует. — Ничего предосудительного, уверяю вас, — в конце концов отвечает министр Шеклболт. — Да и вообще ничего особо срочного. — Тогда мне придется одолжить его у вас на минутку. Драко оглядывается. Он знает, как звучит голос его отца, когда тот пылает яростью. Драко не знает, почему он злится, но уже уверен, что не хочет это выяснять. Тем не менее, не похоже, что он когда-либо мог отказать ему. — Как раз кстати, — вздохнул министр Шеклболт. — У меня встреча с маггловским президентом Франции. Драко, подумайте немного над моим предложением, хорошо? — Я… — Это было действительно предложение? — Да, сэр. Конечно. — Тогда увидимся на вечеринке. Мистер Шеклболт стремительно выходит из бального зала, и за ним сразу же устремляются несколько членов его охраны. Люциус оглядывается на него, ноздри раздуваются, глаза горят. Драко вдруг чувствует себя ничтожным. — Драко, — говорит он низким и опасным голосом, — не хочешь ли ты объяснить это? Он достает из рукава мантии один сверток пергамента и протягивает его Драко с настойчивостью и гневом. Драко сглатывает комок в горле, берет его и разворачивает. Это контракт на строительство Нокса, с подробным описанием того, какие крюки куда идут и какие стропила должны выдержать сколько фунтов человеческого веса. Драко догадывается, что такой умный человек, как его отец, мог бы многое из этого извлечь. Ужас проникает в его тело буквально в каждую клеточку. — Драко, — рычит Люциус, когда Драко не отвечает, — когда ты сказал, что мистер Забини руководит специализированным клубом, я представлял себе совсем не это. Драко медленно сворачивает пергамент обратно. В голове у него крутятся мысли о том, какой аргумент будет наиболее действенным. Тем временем его отец не умолкает. — У тебя нет понятия о стыде? — Отец… — Ты будешь молчать. Драко сжимает челюсти. Ему двадцать семь лет, но он чувствует себя так, словно ему девять. — Что могло заставить тебя, Драко, связывать деньги Малфоев — ассоциировать фамилию Малфой — с подобным развратом? — Отец… — Ты будешь молчать! — Люциус рычит на него. — О чем ты думал? Сколько я ни ломал голову, я не смог придумать ни единой более худшей вещи, которую ты мог бы сделать с деньгами этой семьи! Как ты вообще мог позволить себе находиться в таком мерзком, отвратительном месте, не говоря уже о том, чтобы выделить ему двадцать пять тысяч галеонов на новое расширение? Драко скрипит зубами и борется с обезоруживающим чувством бессильной ярости и отвращения к себе. — Отец, сейчас новый век — новое тысячелетие! И это всего лишь бизнес! — Всего лишь бизнес? — Который уже превзошел ожидаемую прибыль на 215%! — говорит Драко. — Ходят разговоры о расширении, об открытии второго клуба в Манчестере. Потенциал прибыли… Драко внезапно замолкает, когда отец ударяет его по щеке. Драко пошатнулся — не от силы удара, а скорее от неожиданности. Отец не был с ним жесток с тех пор, как он был мальчишкой. Опомнившись, он уставился на него с раскрытым ртом. — Как ты смеешь быть таким самонадеянным, — рычит на него Люциус. — Как ты смеешь тратить деньги своей семьи на что-то столь отвратительное? Неужели ты думаешь, что никто не заметит? Думаешь, никто не увидит, что мы связали себя с этим мерзким извращением? Дом Малфой не ассоциирует себя с этим непристойным явлением и не потворствует ему. Никогда не ассоциировал и не будет ассоциировать! У Драко на скуле имеется небольшой шрам — незаметный, если только не искать его специально. Он получил его в двенадцать лет, когда на вопрос о том, есть ли в Хогвартсе девушки, на которых Драко положил глаз, он стыдливо признался, что считает Теодора Нотта очень красивым. Отец ударил его по лицу, и клык змеи на головке отцовской трости рассек кожу. Это была пустяковая рана, но она так и не зажила до конца, и в результате на ней образовался шрам. Возможно, Драко показалось, что рана снова открылась. Он прижимает к ране два пальца, а когда отводит руку, на ней остается небольшое пятно крови. — Ты разорвешь связи с Блейзом Забини, — рычит на него отец. — Ты удалишь все записи о том, что вы когда-либо были связаны. И если ты хоть раз в жизни будешь настолько вопиющим, что еще раз свяжешься с ним или его группой извращенцев, жди последствий! Он разворачивается на пятках и уносится из комнаты. Драко остался стоять в центре роскошно украшенного бального зала, его старый шрам снова открылся и кровь стекает на мрамор.

***

Это то, чего он хочет, не так ли? — Прелестное создание… Мягкие поцелуи, горячие, страстные и медленные, поднимаются по его позвоночнику. Его запястья связаны над головой, а лодыжки — по обе стороны от перекладины. Гарри прижимается к его спине, теплые руки скользят по спине. — Как тебе удается быть таким совершенным? Слова Гарри падают на него, как вода, на него, но не в него. Драко кажется, что он запутался в собственных мыслях. Хочет ли он этого? Хочет ли он этого? — У меня есть заклинание, чтобы считывать твои жизненные показатели, — говорит Гарри, — и я буду осторожен. Но дай мне знать, если захочешь остановиться. Конечно, он хочет этого — вопрос не в этом. Внезапная боль — не обширная и хаотичная, как привык Драко, а резкая и целенаправленная. Горячая кровь застывает вокруг ледяного лезвия на спине, и Драко резко вскрикивает, разум на время отключается от звука, который раздается в его голове. Над ним низко и тяжело стонет Гарри. — Драко, — мурлычет он, запустив пальцы в волосы Драко. — Боже, Драко. Горячие струйки крови стекают по дуге его ребер на мягкий стол. Драко стискивает зубы, борясь с придушенным стоном, пытающимся вырваться из его горла. Он ненавидит, как ему жарко, как боль бурлит в крови и заставляет его чувствовать каждый нерв. Гарри продвигается ниже по его телу, смещаясь так, что оказывается между раздвинутыми бедрами Драко. Нож вдавливается еще ниже, с противоположной стороны. — Ааах... хххаааааахх! Почему ему это нравится? Почему он хочет этого? Еще больше горячей крови на холодной коже, и Драко больно от этого желания. Это совсем другое ощущение, чем обширная, грубая, хаотичная боль, к которой он привык, но оно все равно остается идеальным, и Драко любит его, и ненавидит за то, что ему это нравится. Он знает, почему ему это нравится, почему он этого хочет. Ему это нравится, потому что это заставляет его чувствовать себя хорошо. Но это не самый важный вопрос. — Боже, — бормочет Гарри, — ты чертовски красив. На колени. Драко сглатывает и дрожит. Он борется с распоркой, подтягивая ноги вперед, пока не удается перенести свой вес на колени. — Ты чертовски совершенен, — говорит Гарри, и… — Ааааннгхха… Резкая, горячая, отчаянная боль по боковой поверхности бедра, да-да, Мерлин, о Мерлин, да, и горячая струйка крови, стекающая к икре. Драко стонет в мягкую обивку стола и выгибает бедра дугой. — Боже, — снова говорит Гарри, — ты изыскан в таком виде, ты — произведение искусства. Он чувствует, как Гарри сдвигается позади него, слышит низкий, неровный звук его дыхания, ощущает, как горячая плоть вжимается в него… Драко постанывает, когда Гарри начинает трахать его, сначала медленно, потом все глубже и глубже. Он так хорошо ощущается внутри него, всегда так хорошо, так изысканно, экстатически идеально, и Драко ненавидит это. Почему он это делает? Почему он продолжает подчиняться, когда всегда может остановиться, когда всегда может уйти? Еще одна острая линия боли проходит по его ребру, еще один хриплый, придушенный крик удовольствия вырывается из его горла, еще один благодарный стон Гарри, пока он все глубже входит в него. Порезы неглубокие, пульсации боли четкие и ясные, паутиной вдоль спины, ног и боков, и все это на фоне стремительно ускоряющихся, быстро углубляющихся толчков Гарри. Сладкие, благодарные слова Гарри тают на заднем плане. Горло Драко сжимается. Он подчиняется, потому что ему нравится подчиняться, потому что ему нравится Гарри, потому что это доставляет острые ощущения, потому что Гарри заставляет его чувствовать себя хорошо и желанным в сексуальном плане. Но важно не это. Не это главное. Драко знает, что важно, и этот вопрос жжет ему горло. Гарри выходит из него, оставляя на спине пересекающийся узор боли, оставляя его пустым и странно опустошенным. Драко сглатывает комок засевший у него в горле. Он знает важные вопросы. — Передом. Драко издает слабый звук и переворачивается. Крепления на запястьях легко крутятся, но в распорке между лодыжками трудно перемещаться. Гарри расстегивает и снимает ее поспешным заклинанием, раздвигая бедра Драко еще шире. Драко опускается на спину, кровь и тепло разливаются по коже, впиваясь в нее, и Драко дрожит. Он знает важные вопросы. Гарри вновь толкается в него, и Драко завывает, отчаянно, болезненно. Гарри снова трахает его, слегка проводя кончиком ножа по ключице. Важные вопросы: почему это нормально — хотеть этого? Почему Драко позволил себе это... это извращение? Почему он так глубоко увяз в чем-то столь постыдном? Почему он продолжает возвращаться снова, снова и снова? По животу пробегает полоса раскаленной боли. Драко неистово дрожит, извивается, дышит сквозь зубы. — Не двигайся, — повторяет Гарри, продолжая трахать его, положив руку ему на плечо, чтобы удержать его. Драко скулит. В его голове звучат слова отца. Извращение, позор, разврат, мерзость. Это вопрос, который всегда сидел в глубине его сознания, вопрос, который он отказывался признавать, отказывался решать. Это вопрос, который не начинается с «почему». Это вопрос, который начинается с «должен». Должно ли ему это нравиться? Должен ли он подчиняться? Должен ли он этого хотеть? Его кульминация предательски приближается, когда очередной ледяной осколок боли охватывает грудь. Большой палец Гарри проводит по длинному серебристому шраму на его груди. Драко напрягся. Должен ли он хотеть этого? Должен ли он позволить себе это? Должен ли он? Должен ли? — В ту ночь, когда я подарил тебе это… Нет, нет, нет, нет. Сколько старых шрамов он должен вскрыть за один день? Он хочет боли, но не хочет этого. Он не хочет видеть этого, не хочет признавать, хотя оно смотрит ему в лицо, давит на грудь, словно нож. — Одна из худших ошибок в моей жизни, — прохрипел Гарри. Нет, нет, нет, нет. — Та ночь была ужасной. Это… — Desino. Слово подействовало мгновенно. Узы на его запястьях раскрываются от резкого толчка магии. Гарри отлетает от него, едва не падая со стола, но успевает схватиться за стену. Нож в его руке падает на пол. — Господи… Драко… Он садится прямо. Раны на его спине кричат в знак протеста. Он не должен открывать старые шрамы. Он не должен этого хотеть. Он не должен быть здесь. Он никогда не должен был быть здесь. Он грязный. Это грязно. Это неправильно, и Драко ненавидит это, он ненавидит себя. — Я не могу, — говорит он. Гарри смотрит на него в недоумении. — Драко? Что случилось? — Я не могу, — повторяет он, отталкиваясь от залитого кровью стола. — Я не могу. Я не могу этого сделать. Я… — Драко! Подожди, ты не можешь… Ты ранен, позволь мне… Он приближается. Драко отшатывается. — Нет! Гарри замирает на месте. Драко не хочет смотреть на его лицо, он не может этого вынести. — Я не могу этого сделать! — говорит Драко, слова разбегаются. — Это не… я не могу… это… Он спотыкается и бежит в сторону комнаты, где в заколдованной стопке лежит его одежда. Он хватает ее, но руки дрожат слишком сильно, чтобы он мог одеться. — Драко… Мерзкий. Извращенец. Содомит. Разврат. Позор. — Я не могу, не могу, — говорит Драко — стыд, стыд, стыд — и дизаппарирует.

***

Вода слишком горячая, раны слишком свежие. Она обжигает всю спину, бедра, раны жжет, пол в ванной окрашивается в красный цвет. Если он остановится, если даже замедлится, все это настигнет его. Он скребет свою кожу, но это никогда не будет достаточно жестко. Он смывает, но кровь не перестает течь. Он старается, пока жар не становится слишком сильным, и он, спотыкаясь, выходит из душа. — Мазь для ран, — бормочет он, открывая шкафчик с медицинскими снадобьями в углу. — Мазь для ран. Мазь для ран... где… Он не может ее найти. Должно быть, она закончилась. Может, в кладовой есть? Он должен найти немного... он не может просто так продолжать ходить... он должен вывести это со своей кожи… — Хозяин Драко? Он поворачивается на пятках. Схватив с крючка на стене халат, он изо всех сил прикрывает свой позор, хотя знает, что в мире нет ничего достаточно большого, чтобы это сделать. Это Долли, большая голова просунута в проем красивой дубовой двери, ноги шаркают по мраморному полу. — Э-э, — скрипит она, — Хозяин Люциус просит Хозяина Драко пройти в фойе. Гости прибывают. Драко смотрит на нее, тяжело сглатывает и кивает. Он молчит, не решаясь заговорить. Долли на мгновение замирает в дверном проеме, а затем выскальзывает наружу, закрывая за собой дверь. Некоторое время он стоит посреди ванной. Его руки трясутся. По спине, под халатом, течет кровь. И Драко кажется, что он разваливается на части. Он тяжело дышит — стыд, стыд, стыд — и упирается обеими руками в раковину. Стыд, стыд, стыд. В его гло́тке, свободно стекающий по спине. Ему нужно одеться. Он должен держать себя в руках. Он не может подвести отца, не может, не может.