Spanktober

С криком вскидываюсь на кровати. Темно, тепло и тихо — словом, ничего схожего с той обстановкой, в которой я находилась только что. Кошмар, Клэр. Это просто кошмар. Снова. Оглядываю комнату, в которой нахожусь, всё ещё почти уверенная в том, что снится мне как раз то, что происходит сейчас, а тот кошмар, из которого я только что вырвалась — реальность. Сильно щипаю себя за предплечье — больно. Снова, уже более осмысленно, оглядываюсь по сторонам: на прикроватном столике чашка из-под недопитого какао, рядом стоит книга, которую я на автомате взяла в винчестерской библиотеке. «Ангелы. Монстры или союзники?» — гласило название. Ухмыляюсь про себя. Очень иронично, если учесть лично мою историю. Прошло почти три месяца с той ужасной бойни с вампирами в доме Джоди. Почти три месяца с тех пор, как меня с той бойни успели вытащить Винчестеры. Почти три месяца с тех пор, как меня стали мучить намного более жуткие кошмары, чем обычно. Почти три месяца, как Джоди и Алекс погибли. Первые несколько дней после их гибели я не понимала даже, где и с кем нахожусь. Похожее состояние у меня было лишь дважды в жизни: когда ангел забрал моего отца и когда погибла мама. Винчестеры привезли меня в Бункер. Первое время просто были рядом, не приставая с утешениями и не травя жалостью. Несколько раз приезжала Донна, которая была в отъезде в ту ночь, когда на нас напали. А потом состоялась охота, на которую я, уже более-менее пришедшая в себя, вызвалась идти вместе с братьями. Ну, как «вызвалась»… Просто поставила их перед фактом. Я отрубила голову кицунэ в тот самый момент, когда он прыгнул на стоящего к нему спиной Сэма. И, когда безжизненное тело твари упало к моим ногам, я поняла, что именно мне нужно, чтобы забыться от боли, терзающей душу. Навряд ли гордость позволила бы мне просить братьев принять меня в команду. Я честно собиралась уходить и охотиться в одиночку, хотя очень этого не хотела. Они предложили сами. Остаться в Бункере, прийти в себя, даже пообещали подучить рукопашному бою и стрельбе. — Стреляешь и дерёшься неплохо, но сил и сноровки тебе недостаточно, — ответил Дин на мои взражения насчет того, что я всё могу делать сама, — К тому же, я никуда тебя не отпущу, пока ты окончательно не придёшь в себя. Мы уже потеряли Джоди и Алекс. Потерять ещё и тебя я не хочу. Больше возражать мне не дали, да и не было у меня возражений. Я осталась с братьями. Тренировки, охота, изучение материалов — всё это помогало отвлечься от тяжелых мыслей. К тому же, жить с Винчестерами под одной крышей оказалось очень даже неплохо. Все бытовые обязанности делились на троих поровну, места в Бункере было более чем достаточно, хочешь ты покоя или общения — просто выбери нужную комнату. Ребята действительно оказались хорошими учителями, и даже по истечении лишь месяца я чувствовала себя в бою сильнее и увереннее. Отношения у нас были по-братски приятельские, и я не чувствовала ни раздражающей опеки, ни контроля. Двое братьев негласно приняли меня, как сестру — и, в принципе, меня это более, чем устраивало. Правда, это братское отношение не исключало выволочек за безалаберность на охоте. И их было немало, потому что легче мне становилось только в по-настоящему жестоком и опасном бою. Многое мне спускали на тормозах, принимая во внимание то, через что мне пришлось пройти. Но вот на сегодняшней охоте терпение у братьев, похоже, лопнуло. Нет, ну серьёзно, откуда мне было знать, что тех ветал будет двое? Не такое уж большое количество монстров охотится группами. В конце концов, я же не просто ринулась наобум. Даже голосовое сообщение оставила. Ладно, может, нужно было дождаться братьев, а не идти на монстров самостоятельно. Тем более, что я не очень знала, с кем имею дело — наскоро откопала, как и чем их убить. Будь она одна — я бы справилась. Но удара сзади по голове в самый разгар схватки я не ожидала. Как выяснилось позже, помощь пришла ровно в тот самый момент, когда меня вырубили. Сообщение дошло вовремя, все живы, в мире двумя монстрами меньше, — ну не молодец ли я? Винчестеры моего энтузиазма не разделили. По голове мне досталось нехило, так что очнулась я уже по дороге домой, лёжа на заднем сидении Импалы. И, несмотря на головную боль, я выслушала пространнейшую тираду в по большей части непечатной форме, смысл которой сводился к тому, что я безответственный охотник, который лезет в бой не разобравшись и не спросив ни у кого совета, и, если мне так сильно хочется погибнуть, то меня просто закроют в Бункере и никуда больше не выпустят. Естественно, я не промолчала в ответ. Естественно, я заявила, что в таком случае могу спокойно охотиться самостоятельно, без каких-либо контроля и помощи. Эта содержательная «беседа» на повышенных тонах со стороны меня и Дина, с редкими сдержанными замечаниями Сэма, длилась всю дорогу до Бункера и какое-то время по приезду в него. В какой-то момент, разозлившись в конец (или, возможно, начав осознавать собственную неправоту), я просто развернулась и ушла. Сначала на кухню, где с подчёркнуто-обиженым видом сварила себе какао, а после — в свою комнату, схватив по дороге первую подвернувшуюся под руку книгу. И, в тщетных попытках что-либо прочесть, попросту отключилась. А сейчас, на фоне только что снившегося мне кошмара, недавняя ссора казалась такой глупостью, что я сидела в кровати и не понимала сама себя. Конечно, это не первый такой случай. Как я уже говорила, сейчас это — моё лекарство. С Джоди такое тоже случалось, правда, не в таких масштабах. Кроме последнего раза. И куда это тебя привело, Клэр? Резко мотаю головой, отгоняя непрошенные мысли. Удивляюсь отсутствию не просто боли при движениях, а вообще какого-либо дискомфорта, но потом смутно припоминаю, что меня напоили каким-то лекарством, как только я пришла в себя. На душе становится ещё паршивее. Мысли о Джоди с Алекс отогнать не удалось, и теперь они разрастаются, как огромный и мрачный снежный ком. Нет, нельзя об этом думать. От этого можно просто сойти с ума. А таким образом ты не отомстишь. Встаю с кровати и выхожу из комнаты, направляясь на кухню и раздумывая по пути о том, как лучше подступиться к братьям. Мало того, что я напугала их, похоже, до чертиков, так ещё и повела себя в итоге, как неблагодарная идиотка. Несмотря на позднее время, кухня не пустует — слышно звон посуды и приглушенные голоса. Ну, чем быстрее состоится этот разговор, тем лучше. Прохожу к столу и плюхаюсь на стул напротив жующего сэндвич Дина. Сэм, наливавший в это время чай в чашку, отставляет чайник в сторону, оборачиваясь к нам. Воцаряется полное молчание. Оба брата смотрят на меня, ожидая дальнейших действий. — Я — дура, — выдаю я, переводя взгляд с одного из них на другого. — Шокирующая информация, — холодно отвечает Дин. Смотрю на Сэма в поисках хоть какой-то поддержки. Ну не умею я извиняться. Никогда особо не практиковала это умение, да и вообще…ну, стыдно же. — Ну, хрень же тебе не стыдно творить, — пожимает плечами Сэм в ответ на мой взгляд. Да. И я знаю, как высока цена за последствия вытворенной хрени. — Простите, — выдыхаю я, совсем сдувшись, — За то, как получилось с веталами, и за то, что наговорила потом. Дин отодвигает от себя тарелку, но так ничего и не говорит. — Про «потом» я ещё могу понять: эмоции, все дела, — снова отвечает мне Сэм, — Но что происходит с охотой, Клэр? То ты кидаешься на гражданских, утверждая, что это монстры, то очертя голову летишь прямо в вампирье гнездо, теперь — веталы. Никаких раздумий, никакого анализа. В тюрьму хочешь? В психушку? Или сразу на погребальный костёр? — Сказала же, что дура, — огрызаюсь я, но осекаюсь под пристальным взглядом старшего Винчестера. — Да ладно, Сэм, с охотой всё очевидно, — спокойно отвечает за меня последний, — И с нападениями на гражданских, и с этими непродуманными действиями. Месть всем монстрам, а, Клэр? Как оно, легчает? — Ты не понимаешь... — начинаю я, но меня снова прерывают: — Чего? — всё так же, не повышая голоса, спрашивает Дин, — Что, будь ты лучшим бойцом, Джоди и Алекс были бы живы? Что ты могла заметить то, что те вампиры за вами следят? Что, может, ты что-то сделала не так, и их гибель на твоей совести? Или что лучше бы тебя убили, но не их? Чувствую подступивший к горлу ком и сглатываю, так как он почти точь-в-точь озвучил мои собственные мысли. Вы бы и сами так считали, если бы знали правду. И тогда меня бы здесь с вами точно не было – вы бы не позволили. Это я его привела тогда… — Привела кого? Оба брата смотрят на меня так, как будто видят впервые. Я же замираю, понимая, что последнюю свою мысль произнесла вслух и что уже не отступлюсь, и они всё равно всё узнают. А потом…потом… –Клэр? В конце концов, пусть знают. Они меня прогонят, а я пойду спокойно сражаться с монстрами до конца жизни. Предполагаемо, не очень долгой. Зажмуриваюсь и выпаливаю терзавшую меня всё это время правду. — Того вампира…главаря стаи. Я сцепилась ним в баре. Поняла, кто он такой. Джоди мне не поверила, и я начала за ним следить, чтобы доказать ей, что она не права. В один день проникла даже в их предполагаемое гнездо, чтобы убедиться, но там никого не было. А потом…– меня подводит голос, но я собираюсь с силами и продолжаю, — А потом случилась та ночь. Прерываюсь на секунду, чтобы вытереть бегущие по лицу слёзы. — Этот…из бара…он пришёл за мной. Сказал, что их гибель будет на моей совести. Чтобы я знала, что чувствуют они, когда охотники убивают их сородичей. Я пыталась сопротивляться, но их было очень много.А потом появились вы, но… Но было уже поздно. — Клэр, — начинает Сэм, и мне хочется выть оттого, какую жалость я слышу в его голосе. Не надо меня жалеть. Я недостойна жалости. — Это всё я виновата, — говорю я, уже не сдерживая ни всхлипов, ни слёз, — Сначала папа, потом мама, … а теперь…теперь Джоди с Алекс. Рядом со мной все гибнут. Наверное, нужно было мне стать сосудом для Кастиила — тогда бы и родители остались живы, и, может, Кас бы не погиб в Чистилище и…и… Делаю несколько вдохов, чтобы хоть немного унять разбушевавшуюся истерику. Винчестеры замерли на местах, видимо, слишком шокированные услышанным. — Я должна им…за всё, — хрипло выговариваю я наконец, — Поэтому я не позволю никому из монстров продолжать вредить людям. Насколько это в моих силах. Они погибли из-за моей глупости, поэтому…и если это будет стоить мне жизни, то и пусть… Дин резко поднимается со своего места, направляясь ко мне. Я зажмуриваюсь, ожидая чего угодно, — удара, злых слов или того, что меня сейчас попросту выволокут на улицу, — но никак не того, что меня рывком заключат в медвежьи объятия. — Дура, — бурчит Дин, — Боже, Клэр, ну какая же ты дура. Я не знаю что ответить и что предпринять, поэтому просто замираю, уткнувшись ему в грудь мокрым от слёз лицом. — А теперь послушай меня очень внимательно, — говорит Дин, всё так же прижимая меня к себе, — Ни в чём ты не виновата. Джоди следила за этой стаей задолго до того, как ты столкнулась с вожаком. Мы об этом знали. И знали, что это — одна из самых неадекватных и опасных стай за всё время нашей работы. Поэтому Джоди пыталась убедить тебя в том, что это не вампиры. Они напали в тот же день, когда ты отследила их логово, правильно? Я киваю, затаив дыхание. — Так вот: Джоди заметила слежку за вашим домом за неделю до этого. На третий день она позвонила нам, и мы приехали так быстро, как смогли. Мне очень жаль, что недостаточно быстро. Так что если хочешь кого-то обвинить — то только нас. Недоверчивая мысль яркой вспышкой мелькает в моей голове. — Ты сейчас это говоришь, чтобы успокоить меня, — глухо утверждаю я, выворачиваясь из объятий, — Мне не нужна жалость, Дин, я могу справ… Замолкаю на полуслове, прерванная голосом Джоди в записи на автоответчике мобильного. — Парни, это я. Слушайте, я не хотела беспокоить вас, пока не буду уверенна, но сейчас мне точно нужна помощь. Вампиры следят за домом. Боюсь, мы с девочками в одиночку не отобьёмся. И, пожалуйста: сначала они, потом я. Сэм выключает голосовую почту и протягивает телефон мне. Несколько раз переслушиваю сообщение. Потом обращаю внимание на дату и время получения — шесть часов вечера за двое суток до того, как я отследила вожака. Я точно запомнила время, в которое вампиры ворвались в мою дверь. Была половина второго. Выходит, братья гнали на предельной скорости, чтобы успеть приехать. «Если кого и винить — то нас». В чём вас винить, если вы и так делаете всё, что в ваших силах? «Сначала они, потом я». — Вы поэтому выбили именно моё окно? , — спрашиваю я, неуверенная в том, что хочу слышать ответ, каким бы он ни был, — Потому что Джоди так сказала? — Мы их видели, — глухо ответил Сэм, — Спасать было уже некого. Их комнаты были в самом начале. На них напали первыми. — Мне жаль, Клэр, — снова говорит Дин, — Нужно было ехать к вам с самого начала. Смотрю на него, как на сумасшедшего. — Вы же не знали, что… — А ты? Я почти физически чувствую, насколько мне стало легче. Как будто выдернули ядовитое жало — рана ещё болит, но больше её ничего не отравляет. — Клэр, это часть нашей работы — терять друзей, как бы печально это не звучало, — говорит Дин, — Но те, кого мы теряем, тоже имеют право выбирать. Это касается не только Джоди с Алекс, а и твоих родителей, и Каса, и остальных. Они тоже выбрали эту жизнь. И их гибель впоследствии этого выбора не означает, что в этом виновата ты. Если думать в таком ключе, можно сразу просто-напросто наложить на себя руки. Я всхлипываю и снова утыкаюсь ему в грудь. — Полегчало? — спрашивает Дин, когда проходит неопределённое для меня количество времени. Я киваю, резко смутившись и отступив на шаг. Дин насмешливо фыркает. Наблюдавший за нами Сэм тоже. — Всё? — спрашивает старший из братьев, — После вечера откровений идиотизм на охоте окончен, я надеюсь? — Надейся, — пожимаю плечами я. Сэм смеётся, Дин окидывает его недовольным взглядом. — Нет, Клэр, серьёзно, — всё ещё улыбаясь, вступает младший брат, — Я его сегодня еле убедил не запрещать тебе охотиться на веки вечные, и при этом сам чуть не выгреб по морде. — Боже, какие жертвы, — фыркаю я, — Ну, физиономия твоя вроде в порядке, так что давай порадуемся, что всё обошлось. Или пострадали какие-то другие части тела? Последний вопрос я задала в шутку, просто из желания подколоть их обоих. — Другие части тела пострадают у тебя, — вдруг говорит Дин, — Если что-то вроде сегодняшних ветала повторится. — Ты будешь бить меня ногами в живот? — в притворном ужасе спрашиваю я, игнорируя желание поёжиться от чего-то, мелькнувшего в его тоне. Сэм снова прыскает, и это подстёгивает меня продолжить, — Или по коленным чашечкам? Дин, ты классный, конечно, но воспитатель из тебя… — Бить буду ремнём, — огорошивает меня он, прерывая мой поток сарказма, — По заднице. — Совсем неоригинально, — продолжаю ёрничать я, уже начиная подозревать, что он, кажется, говорит серьёзно. — Зато очень действенно, — возражает Дин, и вдруг выдаёт, обернувшись к брату, — Правда, Сэмми? Я до последнего думала, что он шутит. Да, на «воспитательный» манер, но шутит. Хотя нет, не так, — я хотела, чтобы это оказалось шуткой. Но вид Сэма, едва заметно, но зардевшегося (!) и небрежно махнувшего на брата рукой, окончательно навел меня на мысль о серьёзности диновых слов. — Я не…ты…вы…ты его что…всмысле… — без особого успеха попыталась я облечь сумбур в голове в словестную форму. Оба брата фыркнули, глядя на меня. — Ты, может, и не поверишь, — зоговорнически говорит Сэм, — Но я подростком такие номера откалывал, что сейчас даже подумать страшно. — Видишь, как ремень работает? — почти с гордостью выдаёт Дин, и младший Винчестер снова фыркает, — Мозг из задницы возвращает капитально, — Этот вот экземпляр даже в Стенфорд смог поступить, не говоря уже о том, какой он охотник. Сэм бубнит что-то вроде «Куда ж без тебя и ремня». Я всё ещё в недоумении таращусь на обоих. — Винчестер, ты серьёзно? — неуверенно спрашиваю я, — Или БДСМ-романов начитался? Какая порка? Мне почти двадцать лет. Я не ребёнок, чтобы меня так…воспитывать. Если так прижало — то, полагаю, Сэм к твоим услугам, а меня оставь в покое, а? Дин раздраженно закатывает глаза. Стоящий сзади Сэм отвешивает мне подзатыльник. — Так, во-первых, я тоже здесь, — напоминает он, — Во-вторых, для справки, раз уж мы так откровенны — после того, как я покинул Стенфорд, битую задницу заменила расквашенная физиономия. И в-третьих… — В-третьих, у тебя всегда есть выбор, — заканчивает за брата Дин, — Раз такие меры воздействия для тебя неприемлемы, никто издеваться над тобой не будет. Но учти: ещё один заскок вроде сегодняшнего — и ты лишаешься возможности охотиться. — Возможности охотиться…навсегда? — ошарашенно уточняю я. Навсегда — это «черная метка» в рядах охотников. И Винчестеры действительно могут её оформить. Достаточно будет нескольких звонков — а дальше новость разлетится ео всем. И их послушают. А мне разве что из страны уезжать придётся, чтобы хоть как-то работать. И то — не факт, что переезд поможет. Но…навсегда после первого же проступка? Видимо, возмущение уж очень ярко отражается на моём лице, потому что реакция старшего Винчестера не заставляет себя ждать. — Мне подсчитать все твои косяки, после которых тебя следовало бы вообще не допускать к охоте? — интересуется Дин, и я отрицательно мотаю головой, прикинув количество подходящих под эту категорию ситуаций, — Вот именно. Поблажек тебе было сделано уже очень много. Следующий раз будет последним. — Не будет следующего раза, — мрачно обещаю я. — Очень правильный вывод, — одобрительно кивает Дин. **** Два месяца спустя. Фэрвью, Вайоминг. — Я очень вас прошу, — говорю я, стараясь звучать максимально спокойно, — Послушайте меня. — Клэр, — устало перебивает меня Сэм, — Мы уже тебя послушали. Мы всё проверили, всех опросили. Как по мне, это больше похоже на местного психопата, чем на вервольфа, но завтра проверим ещё. А сейчас давай отдохнём — мы очень долго были в пути и почти сутки здесь провели на ногах. — А я говорю, что мы что-то упустили! — Клэр, — вмешивается Дин, — Отдых. Мы обшарили весь город. Все опрашиваемые писали свою версию событий ручкой с серебром. Здесь вервольфа нет. Но мы проверим ещё. Завтра. Смериваю их обоих уничижительным взглядом и, резко развернувшись, ухожу на свою половину номера мотеля, находящуюся за арочным проходом. Сногсшибательная мысль рассеивает остатки и так не очень крепкого сна. Рем. Сэм с Дином точно обратили бы на это внимание, но каких-то первых полчаса опрос свидетелей я проводила одна — они осматривали место убийства девочки. Парнишка, где-то мой ровесник, в рубашке тёмно-зелёного цвета и выстиранных джинсах, очень долгое время крутился около меня, а потом всё же решился подойти. — Привет, — улыбнулся он, отбросив со лба пшеничного цвета челку, и в его светло-карих глазах красиво заиграл солнечный свет, — Меня зовут Рем. — К-Кэтрин, — с запинкой ответила я, вспомнив имя на значке сотрудника ФБР, и добавила, собравшись, — Агент Кэтрин Ньютон. На стоящий напротив меня стул присела девушка, и я дала ей чистый лист и протянула ручку с серебром. Перед тем, как начать писать, она кинула на Рема едва заметный, но от этого не менее откровенный взгляд. Я едва удержалась от того, чтобы фыркнуть, и красноречиво посмотрела на нового знакомого. Тот обреченно пожал плечами. Мы ещё немного помолчали. Я складывала уже готовые показания в отдельную папку, внимательно наблюдая за всеми реакциями свидетелей, Рем наблюдал за моей работой. После завязался разговор: выяснилось, что Рем родился в этом городе, учится в Калифорнии, а сейчас приехал домой к родным на время летних каникул. — Так вы здесь по поводу гибели девочки? — спросил он в какой-то момент, — Я думал, что это были волки. Я невесело усмехнулась. Ты не представляешь, насколько ты близок к правде. Только это особые волки. Съедающие сердца маленьких девочек. — Я не могу разглашать информацию о деле, — мягко ответила я на вопросительный взгляд парня. Мы проболтали ещё некоторое время, пока остальные свидетели давали показания. Не то чтобы я легко сходилась с людьми, но в этом парне что-то было. Какое-то магнетическое обаяние, создающее чувство того, что мы знакомы уже давным-давно. — Эй, признавайся, как ты заделалась в федералы в таком возрасте? — шепотом спросил Рем после того, как я закончила опрашивать мужчину средних лет, — Я вроде тоже не безнадёжен, но больше вакансии личного помощника ничего не находил, а тебе даже опрос свидетелей самостоятельно уже доверили. — Я была лучшей студенткой на курсе, — не моргнув глазом, вру я, и с улыбкой добавляю, — Но, если честно, я тоже по большей части помощник. Два больших серьезных федерала сейчас на месте преступления, и в скором времени должны прийти и перехватить у меня инициативу. Рем ехидно улыбается: — Ах, вот он, нужный путь, — тянет он, — Два больших, перехватывающих инициативу федерала. Возмущённо бью его по плечу, но не выдерживаю и фыркаю. — Придурок, — выдыхаю я, качая головой. — Прости, не удержался, — без особого раскаяния улыбается парень, — Слушай, может встретимся после того, как ты закончишь здесь работать? Как-никак, мне тоже нужны связи в ФБР. — И всё только из-за ФБР? — деланно-холодно спрашиваю я. — Ну, может, и не только, — улыбается Рем, а потом наклоняется и проводит рукой по моим волосам, — Соринка, — обьясняет он, демострируя маленький клочок бумаги на ладони. После мы банально обмениваемся телефонами и страничками в инстаграме, а потом парень встает и говорит, что ему нужно бежать. — Мои показания уже в общей стопке, — подмигивает он, направляясь к выходу, — И я очень надеюсь на встречу, Кэтрин. А спустя минут десять вернулись Сэм и Дин, мы закончили брать показания и распустили людей, потом они сказали мне, что у погибшей девочки действительно пропало сердце, как и остальные внутренние органы, и что таких случаев за последний год было три, и о Реме я попросту забыла. Сейчас же, когда мозг заработал наконец в нужном русле, я пытаюсь и не могу вспомнить, чтобы зелёная рубашка находилась напротив меня, пока её обладатель записывал бы свои показания. Хватаю стопку исписанных бумаг со стола. Стандартный шаблон. Фамилия, имя, описание событий. Я несколько раз перебираю каждый листок, просматривая имена свидетелей, пока не убеждаюсь в очевидном. Ни одного заявления, подписанного именем Ремус, просто-напросто нет. Нет, это, конечно, ничего ещё не значит. Это может быть просто трюком, чтобы я захотела с ним связаться. Но проверить стоит. Я только начинаю вбивать оставленный им Ник в инстаграме, когда телефон пиликает, уведомляя о новом сообщении. @RemDweyne1993: Правосудие не дремлет, я смотрю? Ухмыляюсь, глядя на текст сообщения. @MsStarlingK. Правосудию не даёт спать мысль о том, что ты соврал и не дал никаких показаний. Теперь ты подозреваемый номер 1. @RemDweyne1993 Зато я был уверен, что ты точно напишешь. Кстати, я люблю быть номером 1 ;) С улыбкой печатаю саркастичный ответ на это сообщение, и в таком духе переписка длится всё оставшееся до утра время. За это время я успеваю на всякий случай найти Ремуса Дуейна во всех соцсетях и прогнать по базам данных. Парень действительно родился здесь, после школы и правда поступил в университет Сокраменто, где учился сейчас на четвёртом курсе и снимал квартиру со старшим братом. Действительно работал на нескольких предприятиях — где курьером, где помощником, действительно приехал сюда на лето к семье — отцу и матери. Никаких странных компаний, подозрительных событий и происшествий в местах его присутствия я не нашла. И успокоилась. В конце концов, почему это не может быть просто обычный парень? Тем более, я уже очень давно не встречала никого, настолько лёгкого и приятного в общении. Могу же я позволить себе хоть толику личной жизни среди постоянной работы, ведь правда? На следующий день мы с парнями объезжаем всех свидетелей, показания которых нам показались стоящими расспросов, но так и не находим никаких зацепок. — Родители девочки ничего не знают, — раздражённо рассуждает Дин после разговора с особенно тяжелым дедулькой, половину речи которого мы просто не в силах были разобрать из-за ужасного акцента, — У нас нет ни одного толкового свидетеля, ни одной зацепки, наводящей хоть на что-нибудь. Только тела троих детей без внутренностей. Мы можем ждать ещё, Клэр, но… — тут он осторожно покосился в мою сторону, но всё же закончил, — Но мне кажется, это просто человеческий псих. Здесь нет вервольфа. Раздраженно отмахиваюсь от его слов. Мы действительно опросили всех. Зашли даже к Рему домой. Я не стала просить братьев проверять его тоже или присматриваться повнимательнее — засмеяли бы ещё, что могут всех моих парней так проверять. Но, в принципе, всё и так было понятно. Обычный парень с обычными родителями. Брат был в отъезде, но никаких подозрений у меня это не вызвало. Я и сама понимала, что никаких доказательств сверхъестественного здесь нет. Но что-то никак не давало мне махнуть на всё рукой и признать, что я ошиблась, и это нешуточно раздражало. — Говорю вам, я нутром чую, что тут что-то не так, — начинаю я, — почему вы не можете просто довериться моей интуиции? — тут у меня в очередной раз за день пиликает телефон, и я на долю секунды отвлекаюсь на экран. — Клэр, — с иронией горюворит Сэм, — Мне кажется, когда ты на эмоциях, ты видишь то, чего нет на самом деле. Если раньше ты кидалась на гражданских от сдерживаемого чувства вины, то теперь, — он делает многозначительную паузу, заглядывая в мой телефон, где отправителем последнего сообщения значится Рем, — то теперь, возможно, от чего-то другого? Я не хочу злиться. Просто скопившееся за последние несколько дней раздражение слишком долго ждало возможности выхода. Да и с какой стати разговаривать со мной, как с девочкой в период пубертата?! — А может, — говорю я таким тоном, что оба брата переводят на меня удивлённые взляды, — Нужно просто воспринимать меня как равную себе, а не как несмышлёныша? — Клэр, я просто шучу, — начинает Сэм, но я не даю ему продолжить. — Носитесь со мной, как с младенцем. Тут есть вервольф, тут нет вервольфа…Вы и так лишили меня возможности самостоятельно охотиться, можно мне хотя бы что-то решать самой? Ещё и в личную жизнь мою лезете, — добавляю я, уже совсем выходя из себя. — Никто в твою личную жизнь не лезет, Клэр, — спокойно прерывает меня Дин, — А по поводу охоты — я даже не подозревал, что тебе настолько некомфортно. — Давай сейчас успокоимся и не будем нести чушь, о которой впоследствии пожалеем, — перебивает брата Сэм, — Выдохни, хорошо? Мы тоже не раз видели монстров там, где были люди. Тебя никто ни в чём не обвиняет. Мы всё равно здесь разберёмся, даже если это маньяк… — Это не маньяк! — взрываюсь я, — И мне вообще не нужна ни ваша помощь, ни советы, раз вы меня банально не слышите! Насколько я помню, у нас, кажется, был уговор о том, что как только я прихожу в норму, то могу охотиться одна? Так вот, ребята, я в норме. Хватит меня стеречь, я прекрасно справлялась с охотой сама и до вашей опеки. Я понимаю, что вру сама себе, как только в моей голове формируется текст этой тирады. Я не хочу от них уходить. Но, тем не менее, выдаю всё до конца, не в силах контролировать эмоции. — В таком состоянии, — холодно говорит Дин, — Можешь просто сразу оставить охоту. Все проблемы разом решатся. Это должно бы охладить мой пыл, но производит прямо противоположный эффект. Я не могу бросить. У меня слишком много планов. Ни за что. — Конечно, меня ведь вообще могут звания охотника лишить, — с издевкой говорю я, — Творить хрен знает что у нас же могут только Винчестеры… — Клэр, — предупреждающе начинает Дин. — Я буду работать самостоятельно! — повышаю голос я, — Если вы не собираетесь давать мне шанс, то прекрасно, мне и не нужно ваше разрешение! А захотите включить меня в «черный список» — пожалуйста, я найду возможность… — Клэр, остынь, — прерывает меня старший Винчестер, — Хочешь работать сама — работай сама. Ни я, ни Сэм не будем вмешиваться без крайней необходимости. Но, с твоего позволения, останемся здесь. Мотель остаётся тот же — мы забронировали номер на неделю. Надеюсь, мы тебе сильно мешать не будем. Я ожидала, что он рассердится, разорётся, но ни в голосе, ни в мимике нет ни намёка на злость или раздражение. Только…разочарование? Или это что-то другое? Посылаю внезапно проснувшуюся совесть куда подальше. — Хорошо, — говорю я, и сама внутренне кривлюсь от того, как ядовито прозвучал мой голос. Видимо, в этот конкретный момент Дину всё же изменяет выдержка, потому что он вдруг подчёркнуто бодро говорит: — Ну что, Сэм, оставляем нашу самостятельную протеже работать, а сами…может, перекусим? Сэм соглашается, и они вдвоём направляются к машине. — К-куда, — удивленно спрашивает Дин, заметив, что и я собралась забраться на уже привычное место сзади, — Нет, дорогая, ты работаешь самостоятельно и тебе претит то, что с тобой носятся, как с младенцем, так что извольте — средство передвижения тоже ищи самостоятельно. Я фыркаю, пытаясь его обойти. А потом вглядываюсь в его лицо. — Ты серьезно? — спрашиваю я, чувствуя, что моё раздражение выходит на новый уровень, — Дин, но здесь ни одной машины в округе, как я… — Это уже не наши проблемы, — спокойно пожимает плечами он, захлопывая перед моим носом дверь и поворачивая ключ в замке зажигания. Какое-то время я смотрю вслед удаляющейся Импале и всерьез раздумываю о том, стоит ли швырнуть в заднее стекло булыжник. Прихожу к выводу, что это косвенный, но суицид. Пинаю этот самый булыжник ногой и медленно двигаюсь к центру городка — благо, этот самый городок небольшой, — раздумывая, что предпринимать. Самый большой минус в маленьких городках типа этого — если тебе нужно что-либо украсть, ты не можешь этого сделать. Все знают друг друга, все знают, что я федерал, и воровать просто не хватает совести. Да и нет особой возможности. Хорошо, что налички у меня было достаточно для того, чтобы провести здесь несколько дней. Взломанной кредиткой, которая безлимитная, пользоваться не буду. Ловлю себя даже на мысли о том, чтобы с гордостью вернуть её братьям, сидящим в единственной приличной кафешке в этом городе через столик от меня. Где-то глубоко внутри адекватная, взрослая часть меня понимает, что строить обиженную и оскорблённую из себя сейчас — полный детский сад. Я могла поговорить с ними спокойно, а не давать выход накопившейся злости на то, что у меня ничего не получается. Я понимаю, что разозлила их словами о том, что они слишком сильно меня опекают, потому что это неправда. Мы за это время неплохо стработались в команде, и, положа руку на сердце, я и близко не чувствовала себя в ней недооцененной — ко мне прислушивались, я сама распутала несколько дел, и прав моих никто не ущемлял. Ковыряю вилкой салат, кидаю взгляд на столик, за которым сидят братья. Едят, о чем-то разговаривают, в мою сторону не смотрят. Ещё можно извиниться и всё будет нормально. Фыркаю в ответ на собственные мысли. Ага, уже бегу. Ведут себя со мной, как с ребёнком. Тоже мне, методика воспитательного игнорирования. Ещё бы в угол поставили. Вот раскрою это дело сама, и посмотрим, кто кого. Погружённая в конфликт с самой собой, замечаю кого-то рядом уже в тот момент, как этот «кто-то» плюхается на стул напротив меня. — Правосудие разделилось, что ли? — сразу интересуется Рем, закидывая ногу на ногу. — Для начала — привет, — бурчу я в ответ. Парень поджимает губы и понимающе кивает. — Понял. Конфликт поколений. Из дома убежишь? Замечаю, что Винчестеры замедлили процесс поглощения пищи и остановили разговор. Прислушиваются. — Может, и убегу, — говорю я умышленно громко, глядя на динову спину, — Не всё же время быть на вакансии помощника. Я почти сразу жалею о том, что говорю, но ничего не могу поделать с этой необоснованной злостью. От братьев не следует вообще никакой реакции. Рем какое-то время сверлит меня удивлённым взглядом, а потом вдруг говорит: — Если что, могу приютить. У моего брата домик в лесу за городом, но он там почти не находится — работает в Сокраменто, даже вот на каникулы вырваться не смог. Домик. В лесу. За городом. В голове у меня раздается тревожное позвякивание. Краем глаза замечаю, как напряглись Винчестеры, очевидно слышавшие нашу беседу. И это напряжение окончательно срывает мне крышу, так как воспринимается как очередной удар по моей самостоятельности. Стараюсь выглядеть расслабленно, даже шучу: — Спасибо, но совместное проживание — слишком серьёзный для меня шаг. Лучше скажи мне, где здесь можно разжиться автомобилем в аренду? И тут же отправляю ему сообщение: «Нас слышат, ничего вслух не говори. Я не против, только уйти нужно максимально незаметно» — Автомобиль…есть здесь одно место, недалеко, — как ни в чем не бывало говорит Рем, незаметно кивая в ответ на сообщение, — Я дам тебе номер телефона, скажешь, что от меня, — этот человек мой хороший знакомый. Мы перебрасываемся ещё парой фраз, Рем выдаёт пару шуток, — в общем создаём атмосферу полной непринужденности. Даже братьев удаётся обмануть — беседа между ними возобновляется, и внимания на нас они никакого не обращают. Потом парень прощается и, как ни в чем не бывало, выходит из кафе. Через минуту на предусмотрительно поставленный на беззвучный режим телефон приходит сообщение: «Выходи через полчаса. Жду на соседней улице.» Я спокойно доедаю то, что заказала и допиваю латте с корицей. Какое-то время после непринужденно зависаю в интернете, а потом встаю и направляюсь к выходу. Экран на телефоне снова светится. Я открываю сообщение, подумав, что, возможно, у Ремуса изменились планы, но оно не от парня, а от Дина: «Не смей никуда ехать в одиночку. Это может быть вервольф». Ухмыляюсь. Набираю ответ. Отправляю, и в упор смотрю на него, желая увидеть реакцию. «Тут ведь нет вервольфа, Дин». Вижу, как старший Винчестер каменеет лицом и, предварительно отключив геолокацию, выключаю телефон и демонстрирую ему потухший экран. В конце-концов, я тоже могу включить игнор. И справиться в каким-то волчарой одна тоже смогу. А после разворачиваюсь и быстро выхожу из кафе. Я чувствую, что всё неправильно, когда иду на указанное Ремом место. Чувствую, что всё неправильно, когда забираюсь на пассажирское сидение пошарпанного голубенького пикапа. Нужно просто выйти из машины, вернуться в кафе и сесть рядом с двумя рослыми парнями за столик у окна. Вероятнее всего, получить от этих двоих нагоняй, а потом попотеть на нескольких тренировках особой жесткости, для «выхода дури», но это не в первый раз. Но в тот момент, когда сидящий за рулём Рем улыбается мне и включает в машине радио, я отправляю подальше все невесёлые мысли. — Так что случилось-то? , — нарушает молчание Рем после получаса езды, — Между тобой и этими двумя? Вы поссорились? Они тебе что-то сделали? На последнем вопросе я не могу сдержать улыбку, такая угроза звучит в его голосе. Глупо, конечно, но всегда приятно, когда о тебе беспокоятся. Плюс к этому, меня наконец полностью отпускает. Как может этот милый сочувствующий мальчик быть плохим? Рем мою улыбку трактует по-своему и начинает волноваться ещё больше. — Всё в порядке, — спешу успокоить его я, — Просто…действительно, конфликт поколений. Они считают, что правы во всём только за счет того, что старше. Ладно, такого никогда не было. У парней всегда была аргументация. И они никогда не пренебрегали моими доводами. Просто мне захотелось поплакаться. Шлю проснувшийся внутренний голос куда подальше. Рем хмыкает. — Знакомая ситуация, — говорит он, и поясняет, заметив мой вопросительный взгляд, — У меня с братом такая же хрень. Мы с ним снимаем одну квартиру в Сокраменто — ну, там, где я учусь, а он работает, — и он, ввиду отсутствия родителей, считает, что вся ответственность за меня лежит на нём. Ну, отсюда и все проблемы. — Сочувствую. — Вы тоже родственники? Ну, с этими парнями? — Не совсем, — заминаюсь я, — Скорее, они хорошие друзья, которые помогли в трудную минуту. Рем смотрит с любопытством, и я, поддавшись моменту, выкладываю ему почти всю историю с момента гибели Джоди и Алекс, умолчав о чудовищах, естественно. В ответ парень делится собственными историями о сложностях со старшим братом. Получается что-то среднее между плачем друг дружке в жилетку и хвастаньем подвигами в те моменты, когда мы «поднимали бунт». Естественно, чем похвастаться у меня было намного больше. — То есть ты просто выключила мобильник у них на глазах, развернулась и вышла? — почти восхищенно спрашивает Рем, когда я заканчиваю рассказ, — Очаянная ты, однако. Я бы так с Джимом не рискнул. Джим — это его старший брат, как я уже знала по рассказам самого Рема. В ответ на его восхищение я лишь пожимаю плечами, ощущая почти гордость за свою смелость. Почти — потому что за время своего рассказа я ещё раз убедилась в том, насколько по-глупому я поступаю. Правда, убеждение это возникло где-то в глубине сознания и было насильно отправлено к внутреннему голосу и совести. Так мы и говорим на протяжении дороги, и я расслабляюсь в приятном обществе милого парня настолько, что даже не анализирую, куда мы едем. Просто получаю удовольствие от беседы, шуток и музыки. Вся расслабленность исчезает, как только в кустах с одной стороны лесной дороги, по которой мы едем, я замечаю какое-то движение. — Стой! — говорю я таким тоном, что Ремус резко бьёт по тормозам. — В чём… Я поднимаю ладонь в молчаливой просьбе замолчать. — Там кто-то был, — почему-то тихо говорю я, хотя в закрытой машине никто нас не услышит, — Похоже, крупный мужчина... и ребёнок. — Я ничего не видел — в тон со мной говорит Рем, — Ты собираешься туда идти? Сама? — По-другому он уйдёт, — говорю я, доставая из-за пояса пистолет, заряженный серебряными пулями. — Включи мобильник и набери своих парней, — очень серьёзно вдруг просит Рем, — Не иди одна. Я отрицательно мотаю головой. — Они не успеют. И я прекрасно справлюсь сама. А ты оставайся здесь, — твердо говорю я, — И не смей выходить из машины. Затем я снимаю оружие с предохранителя и бросаюсь туда, где, как мне показалось, я видела движение. Понимаю, что я на правильном пути, когда обнаруживаю на обломанных по ходу бега ветвях чью-то кровь. А затем я слышу детский крик. Выругавшись, со всех ног бросаюсь дальше, — благо, земля влажная и следы на ней отчётливо видны. Детский плач слышно уже где-то совсем близко. Я прорываюсь сквозь заросли кустарника, оцарапав руку, и оказываюсь на небольшой поляне. Посреди неё стоит, вне себя от страха, девочка лет пяти: на ней жёлтое платьице в белую клетку, темные волосы растрёпаны, смуглое личико в потёках от грязи и слёз. Напротив неё замер парень, от вида которого у меня перехватывает дыхание. Я бы приняла его за Рема, если бы он не был очевидно старше и крепче. Белокурые волосы, красивые черты лица — всё было очень схоже. Только вот глаза были дикие. Волчьи. Янтарно-рыжие. И смотрел он прямо на меня. — Отпусти девочку, — велела я, направляя на него пистолет. — Конечно, — по-звериному оскалился он. А дальше всё произошло слишком быстро. И я ничего не смогла сделать. В секунду монстр подлетел к насмерть перепуганному ребенку, а в следующую уже держал в ладони маленькое трепыхающееся ещё сердечко. Платьице в желто-белую клетку окрасилось в багровый цвет. Обмякшее тельце рухнуло на траву. Волк сунул сердце себе в рот и стал жевать видом высшей степени наслаждения. За моей спиной зашуршали кусты. Я обернулась, уже практически ничего не соображая от шока. В кустах стоял Рем. Только совсем не тот, что несколько минут назад сидел со мной в машине, а намного больше походящий на своего, очевидно, брата. Звериный оскал. Янтарные глаза. — Клэр, Клэр, Клэр, — поцокал языком он, — Нужно было слушать старших охотников. Не нужно было ехать со мной. Я молча отступала в сторону, стараясь держать обоих на прицеле и не смотреть на бездыханное тело девочки. Не обращать внимание на окровавленную рожу старшего брата. Получалось плохо. Я никогда ещё не испытывала такого отчаяния. Только что на моих глазах убили ребёнка, и я просто застыла на месте. Потому что это было слишком неожиданно. Потому что я опять кинулась ва-банк. Потому что не продумала действий. — Обидно, правда? — снова заговорил, как я поняла, Джим, — Как мало ты на самом деле можешь сделать, если всё правильно обыграть. Если расслабить тебя милым разговором, а потом встряхнуть — ты не соберёшь мыслей в кучу. Если достаточно быстро подпрыгнуть слишком близко к ребёнку — ты побоишься стрелять, чтобы его не задеть. Он показательно облизал окровавленные пальцы. Я выстрелила. Пистолет дал осечку. И на второй раз тоже. И снова. Волк рассмеялся. — Видишь ли, милая моя охотница, — хохотнул Рем, — Ты очень невнимательна во время разговоров. Так что у меня была возможность немного…хм, скажем, почистить твоё оружие. Но не переживай так — ни у меня, ни у моего брата нет такой уж уязвимости к серебру. Благодаря определённым людям и определённому средству. Очень удобно, на самом деле. Оно не убирает ощущение серебра полностью, вместо ожога остаётся лишь лёгкое покалывание, но так даже лучше — сразу понятно, когда в деле охотники. — Могли бы попытаться убрать нас сразу, — выдавливаю я сквозь зубы, опуская бестолковый теперь пистолет– Или мама не научила с едой не играться? — Зачем? — смеясь, спрашивает старший, — Лезть против Винчестеров? Спасибо, мы не смертники. А вот ты… Через тебя их можно достать по-другому. Задеть посильнее. — Зачем? — продолжаю разговор я, надеясь непонятно зачем потянуть время. — Ну, ты ведь сама про маму спросила. Не догадаешься? Мне понадобилась минута на осознание. — Вас усыновили, да? — задаю я, по сути, риторический вопрос. Чёрт, нужно было копать глубже. Нужно было включить сюда братьев, а не играться во влюбленную девочку, боящуюся насмешек. — Какая умная девочка, — ядовито тянет Джим. — И как же вы не сожрали свою приёмную семью? — в тон ему интересуюсь я. — Что ж мы, ироды какие? — спрашивает Рем, — От этих людей мы ничего, кроме добра, не видели. Они и не догадываются о наших…особенностях. Как и все остальные в этом городе. — Не так уж хорошо вы скрываетесь, раз привлекли к себе охотников. — Ну, достаточно хорошо, чтобы рассорить этих охотников практически в пух и прах, — парировал Джим. — Ну, молодцы, у вас получилось, — пожимаю плечами я, — Что будем делать дальше? Мне нужно послушать сопливую историю о том, как охотники убили ваших родителей-монстров? В ответ с двух сторон от меня раздаётся рычание. — Не просто «охотники», Клэрри, — шипит Рем, и меня передёргивает от отвратительного прозвища, — А твои Винчестеры. У нас на глазах. Мы в этот момент сидели в нише за стеной, наблюдая за всей картиной. — А знаешь, почему? — вступил Джим, –Потому, что чертовы люди их позвали. Родители питались животными, но мы были маленькими. Нам нужно было мясо. Человечье. Живое, а не из морга. И они убивали людей. Только тогда, когда было необходимо. По человеку в месяц. Это не так уж много. Кто-то из людей вызвонил Винчестеров. Потому что «боялись за своих детей». — Мама с папой и в жизни бы ребёнка не тронули, — фыркнул Рем, и облизался, — Но когда мы стали старше…это трусливое племя боится теперь за своих детей не зря. К рассказанному у меня, конечно, очень много вопросов, но рубрика "Задай вопрос автору" здесь, очевидно, не поможет. — Я не ребёнок Винчестеров, мальчики, — я пытаюсь звучать как можно более язвительно, но выходит довольно жалко, — Видите ли, для того, чтобы у пары появился ребёнок… Меня прерывает смех. Почти безумный. Такой, что по коже бегут мурашки. Ремус, всё ещё посмеиваясь, подходит ко мне. — Всё ещё бравируешь, да? Ты ведь сама себе не веришь, Клэрри. Ты ведь знаешь, что они будут беспокоиться. Знаешь, что уже тебя ищут. И им достаточно будет одной маленькой подсказки, чтобы найти… Я не сразу соображаю, что именно он хочет сказать. А когда соображаю, то маска сдержанности, которую я и без того держала с трудом, спадает окончательно. — Вы их сюда заманили! Ремус цыкает языком и достаёт что-то из кармана. В этом «что-то» я узнаю свой мобильник. Включенный. С активированной геолокацией. — Не мы их заманили. Ты заманила. Ах, это было так просто. Просто-напросто побыть подушкой для слёз да пофлиртовать. Ты ведь так несчастна. Тебя не слышат. Не понимают. Тебе так не хватает внимания и личного времени. Но самое главное — тебе нужно доказать всему миру, что ты лучше и умнее всех. С каждым шагом он всё ближе подходит ко мне. На последней фразе он стоит ко мне вплотную, вжав меня в ствол дерева. — Ну же, Клэр, — продолжает он, — Ты хотела найти вервольфа. Нашла. Даже двоих. Где радость? Боже, какая я идиотка. Нужно было послушать Сэма с Дином. Мы бы в итоге докопались до правды. Всё было бы спланировано. Они бы не ждали нападения. Нужно было остаться в кафе. Не нужно было никуда ехать. Вместо этого я спровоцировала их убить ещё одного ребёнка. Я поставила под удар братьев. Я… — Они вас убьют, — выдохнула я как можно более злорадно. Получилось как-то…растерянно. Рем пожал плечами. — Для этого им прийдётся попотеть. Но видишь ли, Клэрри, — выдохнул он мне в шею, — Штука-то вовсе не в нас. А в том, чтобы им тоже довелось смотреть на то, как теряешь кого-то дорогого. И не иметь возможности ничего сделать. Как ребенку, прячущемуся в проделанной в стене нише и наблюдающему за убийством родителей. Поверь, если я могу доставить Винчестерам подобные страдания, — я готов заплатить за это жизнью. Я слишком поздно сообразила, зачем именно он приблизился. Я честно рассчитывала на смерть. Кровавую, но быструю. А получила совсем другое. Несколько мгновений спустя я услышала голоса братьев и выстрелы. Но незадолго до того, как обмякшее тело Ремуса навалилось на меня, на моей ключице сомкнулись его зубы. А потом я, кажется, отрубилась. Последним моим четким воспоминанием на последующие, как оказалось, несколько дней, была налившаяся оранжево-желтым цветом полная луна. Большую часть всего остального я помню вспышками. Мы едем в машине, я лежу на привычном мне заднем сидении. — Мне пришлось всадить ему в грудь и макушку весь магазин! Что это за хрень? — Возможно, у них иммунитет к серебру? Какой-то особенный вид вервольфов? Я пытаюсь разлепить какие-то слишком сухие губы, и хриплым голосом выдавливаю: — Они говорили о каком-то средстве. Которое притупляет воздействие серебра на их кожу. Говорили, что кто-то его им поставляет. Мутный взгляд встречается с зелёными глазами в зеркале заднего вида. — Ох, и влипла ты, сестрёнка, — вздыхает Дин. — Знаю, — говорю я хрипло, — Прости. Дин что-то отвечает, потом ко мне оборачивается Сэм, но разобрать хоть слово я не могу — сознание снова уплывает. Следующий эпизод — мы в какой-то комнате. Похоже, тот мотель, в котором мы пробыли всю эту неделю, но наверняка не скажу. Дин говорит с кем-то по телефону. Сэм сидит за столом с какими-то листами бумаги. — Мне не нужно твоё «не знаю», Мик! — переходит на крик Дин, — Она мне нужна живая! С той стороны трубки доносится неразборчивое шипение. Сэм поднимает голову от бумаг. — Здесь не может быть гарантии, Дин. Его практически не использовали на людях. Но мы либо пытаемся, либо нет. Я решаю вмешаться, пока и без того как будто заполненную крутым кипятком голову не разорвало к чертям. — Вы там что, рассуждаете, кому бы в очередной раз душу продать? Польщена, конечно, но… — Закрой рот, — резко бросает Дин, а потом добавляет спокойнее, даже как-то устало, — От ликантропии есть лекарство, но его практически не использовали… — Я согласна, — перебиваю я его. — Клэр, — начинает Сэм, но умолкает на подуслове. Правильно. Обсуждать нечего. Я знаю, как работают лекарства вроде этого. Если ничего не выйдет — то я умру. Но если мы не попробуем — я тоже умру, потому что так жить не хочу. Так что лучше уж я попробую. Чем бы это не кончилось. Очевидно, мы все приходим к этому выводу. Я со стоном откидываю голову на подлокотник кровати. Череп раскалывается, ломит каждую кость, болят глаза, звуки слишком громкие, запахи слишком сильные. Начинается. Парни тоже это понимают. Слышу торопливые шорохи и мерное постукивание и позвякивание. — Эй, — слышу я голос Дина над ухом, — Только попробуй мне сдаться, слышишь? Так легко ты от меня не отделаешься. Я улыбаюсь через силу. — Если ничего не выйдет — не делайте глупостей, ладно? — прошу я серьёзно, несмотря на улыбку, — И Дин, это не ваша вина. Моя. Но не ваша. Дин через силу кивает. Стоящий позади него Сэм сжимает столешницу, за которой стоит, до побелевших костяшек пальцев, и очень уж неестественно-бодро выдаёт: — Хватит сопли распускать. У меня всё готово, — протягивает мне склянку с мутновато-серой жидкстью, и окликает меня, прежде чем я опрокину её в себя, — Будет больно. Очень. — Переживу, — хриплю я и опрокидываю в себя склянку. Тягуче-сладкая, приторная дрянь. — И, ребята, — выдыхаю я из последних сил, чувтвуя, что с телом начинает происходить что-то ужасное, — Лучше бы вам меня связать. Всё, что я могу вспомнить о процессе исцеления — всепоглощающая, выворачивающая каждую клеточку тела боль. Ещё иногда всплывали какие-то фрагменты: размытые очертания комнаты, в которой мы находились; слишком громкие голоса и звуки; яркие запахи; собственная ладонь с невероятно длинными желтоватыми когтями. Но всё это не несло в себе никакого смысла, потому что сопровождалось дичайшей агонией. А потом наступила тишина и темнота. Первое моё более-менее осмысленное воспоминание — кто-то пытался напоить меня водой. Я припала к стакану так, что о него стукнули зубы. А затем открыла глаза. Свет не раздражал, очертания и формы воспринимались так же, как и всегда, сколько я себя помнила. Запахи не били в нос, как дурман. От малейшего шума не звенело набатом в голове. Вывод был прост — я осталась собой. В данный момент изможденной и слабой, не в силах даже руку поднять, но собой. Той собой, которая по дури натворила непонятно какой хрени. И которой теперь придётся за всю эту хрень отвечать. И один из тех, перед кем придётся это делать, сидел сейчас в кресле передо мной. И, честно сказать, я бы предпочла снова пройти лечение от обращения в вервольфа, чем посмотреть ему сейчас в глаза. — Давай, ещё спящей притворись. Добей меня окончательно. Дин Винчестер сидел, чуть подавшись вперед и уперевшись локтями в колени. И смотрел на меня так, что я начала жалеть о том, что пришла в себя. Лучше бы кричал и громил всё вокруг, как он это делает обычно. Только бы не эта ещё не утихшая тревога в зелёных глазах, потихоньку уступавшая место холодному разочарованию. — Прости, — вырывается у меня неосознанно. — О твоём «прости» я с тобой потом поговорю, — довольно жестко отвечает Дин и добавляет чуть мягче, — Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — пожимаю плечами я, понимая, что он спрашивает не о моём эмоцианальном состоянии. Да и сил на какой-либо серьёзный разговор сейчас совсем нет, — Так, как будто меня пропустили через мясорубку и слепили из этого фарша заново, но в остальном — нормально. Где Сэм? — Пошел за какой-то там хренью, которая поможет тебе быстрее восстанавливаться. Я хочу пренебрежительно фыркнуть, но слабость берёт своё. Глаза слипаются, голова становится всё более тяжёлой. Дин это замечает. — Тебе нужен отдых, — говорит он, проследив за тем, как я пытаюсь бороться со слипающимися веками, — Давай хоть сейчас без упрямства, Клэр. Спи. Мне бы, может, и хотелось поупрямиться, но сил никаких не осталось. — Дин? — говорю я, уже на грани сна и реальности, и слышу вопросительное мычание в ответ, — Спасибо вам. Он что-то бурчит в ответ, но я не разбираю слов, проваливаясь в крепкий сон. Окончательно прихожу в себя я в своей комнате в Бункере. Осторожно сначала сажусь в кровати, затем встаю на ноги. Слабость ещё есть, но незначительная — ощущения такие, как после очень долгого и крепкого сна. Припоминаю, как меня будили для того, чтобы чем-то напоить. Видимо, та сэмова целебная хрень, как назвал её Дин, сделала своё дело. Мысли о братьях, естественно, не наводят меня на весёлый лад. Я облажалась. Так сильно, как никогда в жизни. И винить в этом некого — сама нашла дело, сама закатила истерику о самостоятельности, сама психанула и пошла искать вервольфа. А вервольф нашёл меня раньше. И не один. И чуть не сделал из меня себе подобную. Если бы братья не успели… Мне хочется трусливо свернуться в клубочек и остаться в этой комнате. Что я, в принципе, и делаю, вернувшись на кровать и обхватив колени руками. Я не знаю, как смотреть им в глаза после того, что я наговорила и что наделала. Не знаю, что делать и как это исправлять. Примерно на этой стадии самобичевания дверь в мою комнату открывается, и на пороге возникает Сэм. — Чувствую себя нормально, ничего не болит, — бурчу я в свои колени, предугадывая его вопрос. Младший Винчестер вздыхает и присаживается на краешек кровати рядом со мной. Я окидываю его быстрым взглядом. Достаточно свежий и отдохнувший, но видно, что последние несколько дней для него выдались непростыми: волосы, обычно аккуратно уложенные, в художественном беспорядке, под глазами залегли тени. На лице несколько царапин — порезы от лезвия бритвы, хотя Сэм очень редко настолько невнимателен. Обычно только, когда нервничает. Вообще, он весь довольно сильно напряжён, — руки сжаты в замок, взгляд очень холодный, на лице то и дело ходят желваки, а губы сжаты в узкую полоску. Злится. Сдерживается, но злится. — Так и собираешься здесь сидеть? — холодно интересуется он, озвучивая мои недавние мысли. Я пересиливаю себя и встречаюсь взглядом с серо-голубыми глазами. — Я не знаю, что делать, — признаюсь я, снова опуская глаза. Почему-то сейчас с Сэмом говорить намного проще. Будь на его месте Дин, — я бы, чего доброго, действительно притворилась спящей, как он говорил. — Совесть? — снова спрашивает младший брат, — Или страшно за поступки свои отвечать? — В глаза вам посмотреть страшно, –тихо отвечаю я. — Ну, хоть это радует, — подытоживает Сэм, — А то я побаивался, что самый большой твой страх — это без охоты остаться. Черт! Я совсем забыла, что мне было обещано вследствие ещё одного серьезного прокола на охоте. Но Дин же не мог так сразу, без меня? Не мог же, да? Меня тряхнуло так, что я заглядываю Сэму в лицо, пытаясь прочесть по его выражению ответ. — Он уже всё сделал, да? — упавшим голосом спрашиваю я, — Я больше уже не охотник? — Ещё нет. Ждёт, пока ты придешь в себя. Внутри у меня совсем похолодело. Если сдержанный Сэм сейчас такой злой, то я боюсь даже представить, как будет вести себя Дин. "О твоём «прости» я с тобой потом поговорю". Будь я на его месте, за этим «прости» следовало бы ещё и прощай. Я встаю с кровати и молча подхожу к шкафу. Достаю из него чемодан. — Разреши поинтересоваться, что ты делаешь? — Мне кажется, это очевидно, — глухо отвечаю я, складывая вещи из шкафа в чемодан. Только бы не разреветься. — Ты что, на жалость таким образом надавить решила? — спрашивает Сэм, и, не получив вразумительного ответа, продолжает, уже не скрывая раздражения, — Ну так жалеть тебя я не собираюсь. Сама виновата. Да прекрати ты это, Клэр! Сядь! Я остаюсь на месте, но судорожно бросать вещи в чемодан прекращаю. Быстро вытираю всё же начавшие скатываться по щекам слёзы. — Сядь, пожалуйста, — повторяет Сэм уже мягче, похлопав рукой по месту на кровати рядом с собой, и спрашивает, когда я подчиняюсь, — Куда ты собралась? — Не знаю, — честно говорю я, шмыгнув носом, — Но я не могу остаться. Охоты у меня, считай, нет. Нет, подожди, — вскидываю руки я, заметив, что Сэм собирается меня перебить, — Я знаю, что заслужила. Знаю, что мы договаривались. Просто… Сэм, как я могу с вами остаться? Я и сейчас не знаю, как смотреть в глаза тебе и боюсь даже подумать, как подступиться к Дину. Вы относились ко мне, как к сестре, а я ответила…тем, что получилось. Наговорила гадостей. Наделала ерунды. Подвергла опасности вас и подставилась сама. Я перевожу сбившееся дыхание и собираюсь с силами. — Я сейчас пойду с тобой к Дину, — выдыхаю я наконец, — Попрошу прощения. Поблагодарю за то, что вы меня спасли. Но это же ничего не изменит. Я всё испортила, и как раньше… — А давай ты для начала попробуешь? Дин заходит в приоткрытую со времени прихода Сэма дверь и опирается плечом о косяк. Тоже уставший и холодно-злой. Какой-то…расстроенный. Я совсем сбиваюсь с мысли. Потом собираю остатки самообладания и поднимаю на него взгляд. — Прости. Оба простите. За то, как я себя вела и за то, что наделала. Но я знаю, что вы не сможете. Я сама не могу. Я…из-за меня погиб ребёнок. Окрашенное в красный клетчатое платьице. Маленькое невинное личико, на котором замерла гримаса ужаса. — Из-за меня чуть не погибли вы. Крики на окрасившейся в багровый полянке. Я вижу, как на Дина со спины кидается вервульф, которого он уверен, что пристрелил. Хочу крикнуть, но ничего не могу сделать — яд попал в кровь и ни тело, ни голос мне не подчиняются. Последнее, что я слышу перед отключкой — целая серия выстрелов. Окрик Дина вырывает меня из картины того вечера и возвращает обратно в комнату. — Прекрати этот акт самобичевания, Новак, — устало выдыхает он, — Насчет нас — мы живы. Насчет девочки… Мы виноваты не меньше, чем ты. И не только мы. Родители девочки живут в соседнем городке. Возможно, если бы они были заинтересованы больше ребёнком, чем алкоголем, её бы не похитили. Если бы социальные службы и полиция работали лучше, возможно, девочка жила бы по-другому и они бы на неё вообще не позарились. Кинувшись преследовать одного из них, ты, возможно, спровоцировала их её убить. А, возможно, они сделали бы это в любом случае. Возможно, если бы мы сразу последовали бы за тобой, девочка бы не погибла, а тебя бы не обратили. Возможно, если бы я всё же затащил тебя за ухо обратно в ту кафешку, этого всего вообще не случилось бы. А, возможно, и нет. Будем продолжать философствовать и сыпать пепел на голову или сделаем выводы и попробуем жить с этим дальше? Я перевожу взгляд с одного брата на другого. Меня что сейчас, утешают? После всех этих событий в меня не швырнули чемодан, а пытаются успокоить? — Прекращай смотреть на нас, как на восьмое чудо света, Клэр, — фыркает Сэм, — То, что тебя сейчас уберегли от срыва в истерику, совсем не значит, что ты легко отделалась. — Я честно думала, что вы мне помашете ручкой и выставите за дверь, — признаюсь я, — Предварительно выставив из рядов охотников. Так что как бы там ни было — это в любом случае лучше чем то, что я себе придумала. — А я думал, ты уйдёшь сама, — замечает вруг Дин холодно, — Тебя же вроде как не слышат и не понимают. Воспринимают, как помощника и…как там ещё, Сэм? Хотя, в общем, неважно. Как же ты жила-то с нами всё это время, Клэр? Черт. Они слышали. Слышали, что Рем говорил мне там, в лесу. Слышали разговор в кафе. И прекрасно помнят то, что я им сказала. Их это даже не разозлило. Их это обидело. И сильно. — Дин… — начинаю я, но он жестом просит меня замолчать. — Я понимаю, Клэр. Ни я, ни Сэм совсем не сахар. Мы не должны были настолько в тебе сомневаться. Нужно было действительно больше к тебе прислушиваться. За это прости, тут мы не правы. Боже, лучше бы выставили за дверь. Как мне теперь вернуть прошлые отношения? Как они забудут это разочарование? — Вы не должны… — снова пытаюсь сказать я, но меня опять затыкают жестом. Я подавляю желание зажмуриться. Дин же безжалостно продолжает: — Значит, вот какое дело. Так как, в принципе, мы все втроём в какой-то мере виноваты, наказать тебя так, как мы договаривались, я не могу. Таким образом — без охоты на год. Под нашим присмотром. Хотя бы узнаешь, что из себя представляет тот тотальный контроль, на который ты так жалуешься. Всё. С этими словами он направляется к двери. Сэм поднимается следом. — Подожди! — выдаю я, бросаясь им наперерез и загораживая дверной проём. Оба брата замирают с недоуменно приподнятыми бровями. Ситуация вылилась — хуже некуда. Не то чтобы я этого не ожидала. Повторюсь, я заслужила. Но…они же вроде и наказали, и не простили. И я не чувствую ни капли облегчения. Меня всё так же гложет совесть. Сколько они будут вот так обижаться? Сколько мне сталкиваться с этим холодом? Месяц? Полгода? До конца этого наказания? От этих мыслей во мне снова растёт паника. Если наказание — это лицезреть то, как я испортила наши отношения, то это очень жестоко. Я не могу. — Я так не хочу, — выдыхаю почти жалобно. — Ух ты, — тянет Дин изумлённо, — То есть ты хочешь творить дичь. Хочешь вести себя, как истеричный ребёнок. Хочешь подвергать свою жизнь и жизнь окружающих неоправданному риску. А отвечать — не хочешь? Я правильно понимаю? Я отрицательно мотаю головой. — Я хочу, чтобы всё было как раньше. Чтобы вы простили. Чтобы не злились. — Не могу, — пожимает плечами Дин, — Вот так сразу, уж прости, не могу. Я тоже, знаешь ли, человек, Клэр. Мне нужно время. С Сэмом, думаю, так же. Последний кивает головой, с явным интересом наблюдая за развитием событий. Я лихорадочно ищу выход из сложившейся ситуации. — Мы договаривались, Клэр. Ещё полгода назад. Я смягчил наказание. Я знаю, что всё равно тяжело, но уж прости — заслужила. Какие ещё вопросы? Мы договаривались. Договаривались. Я уже понимаю, что надо делать. В принципе, наверное, понимала с самого начала. Я помню тот вечер два месяца назад. Сказать честно, в глубине души я прекрасно знала, что что-то подобное рано или поздно случится. И не раз и не два обдумывала свой выбор. — Выпори, — говорю я враз севшим голосом. — Чего? — в один голос спрашивают оба брата. — Я помню, что вы предлагали выбор, — говорю я уже увереннее, –Или порка, или охота. Я передумала. Выпорите. Ты, или Сэм, или оба — как хотите. Только не наказывайте так. Не безразличием и холодностью. Я не хочу. Не могу. Пожалуйста. Сэм фыркает и плюхается обратно на мою кровать. Дин оценивающе на меня смотрит. Не сдвинувшись с места. Я решаю пойти на совсем уж отчаянные меры. Делаю два быстрых шага и утыкаюсь старшему Винчестеру головой в грудь. — Ну, знаешь, не то чтобы у меня такой уж богатый опыт, но так меня о трёпке никто ещё не просил, — говорит Дин, и голос его почти такой же, как и всегда, когда он хочет меня подколоть. Потом резко треплет меня по макушке, — Давай, не подлизывайся, этим ты меня особо не смягчишь. Я отстраняюсь, неуверенно на него глядя. — В первый и последний раз: если соглашаешься на порку сейчас, оставляем её как постоянную меру воздействия в подобных ситуациях. Пока на год — то же время, что тебе было бы запрещено охотиться. Естественно, запрет на охоту отменяется. И, Клэр, — добавляет он, — Жалеть не буду. Прилетать будет так, что мало не покажется. Я киваю головой, хотя внутри всё сжимается от липкого страха. — Только ты жалеть не будешь? — пытаюсь пошутить я, — А Сэм? — Сэм — пас, — отвечает сам за себя младший брат, — Если нет крайней необходимости. И сразу проясню: данный случай — не из этой категории. Дин разводит руками, как бы спрашивая, всё ли мы прояснили. — Всё понятно, — отвечаю я на его немой вопрос, — Хорошо. — Если всё понятно, — подводит итог он, — То ты идёшь на кухню — ты третьи сутки без нормальной еды. Потом отдыхаешь и набираешься сил. Если что-то беспокоит — не молчишь. Если всё в порядке — все разборки переносятся на завтра. Я хочу попросить, чтобы он с этим не затягивал, но понимаю, что он прав. Только этот непростой разговор уже изрядно меня измотал. Всё же недавние события ещё дают о себе знать. На кухне, едва почуяв запах еды, понимаю, насколько голодна. Братья удерживают меня от того, чтобы съесть всё, что лежит в холодильнике, и убеждают съесть легкий бульон. После бульона всё равно дозаправляюсь сэндвичем и понимаю, что меня совсем разморило. Обычно перед какими-то волнительными для меня событиями я не могу ни есть, ни спать. Но в данном случае усталый организм требует своё и даже не находит сил на слишком сильные переживания. Я засыпаю, как только голова касается подушки. Зато под утро нервы берут своё с лихвой. Я просыпаюсь ещё до рассвета и больше не могу уснуть. Брожу по комнате. Принимаю душ. Еле заставляю себя проваляться в кровати до семи. Обычно в это время братья проводят тренировку, но на сегодня всё отменили. Сейчас я очень об этом жалею, потому что физическая нагрузка могла бы хоть немного успокоить нервы. Выхожу на пустую ещё кухню и, чтобы хоть чем-то себя занять, замешиваю тесто на блинчики. С этой задачей я справляюсь неплохо, но когда дело доходит до жарки, сказывается забитая не тем голова. Когда четвертый блинчик подряд шлепается на пол под мою отборную ругань, меня отстраняют от плиты и усаживают на стул. Сэм быстро дожаривает ту порцию блинов, что на сковороде, ловко их перевернув, и заливает новую порцию теста. — Я бы сказал «Доброе утро», но это явно не твой случай– хмыкает он, повернувшись ко мне, — Ты вообще хоть спала? Я киваю. — Часов до четырёх утра. Потом…накатило. — Как самочувствие? –Нормально, — отвечаю я, честно прислушавшись к себе, — Слабости нет, боли тоже. Сэм дожаривает оставшиеся блинчики, раскладывает их по тарелкам и поливает сверху сиропом. Одну порцию отдаёт мне, другую забирает себе. Оставшиеся оставляет у плиты. — Дин…не дома? — спрашиваю я, ковыряя вилкой блин. Аппетита нет от слова «совсем». Готовка была не от голода, а просто для того, чтобы занять чем-то руки. — Шатается где-то, — говорит Сэм, пожав плечом, — Не спал всю ночь, шастал туда-сюда. Видно, пошёл проветриться. Нервы. Решив не издеваться над едой, отпиваю из чашки чай. Морщусь, добавляю ещё несколько ложек сахара и отпиваю снова. Да, так получше. Если бы руки с чашкой не дрожали, было бы вообще замечательно. Сэм какое-то время наблюдает за моими метаниями, поглощая свою порцию завтрака, потом по-доброму насмешливо интересуется: — Я так понимаю, по заднице тебе в жизни ещё не доставалось? Будь я в нормальном своём настроении, я бы ответила какой-нибудь колкостью. Сейчас же я просто качаю головой. — Джоди грозилась несколько раз. Один раз даже схватилась за ремень. Потом мы обе долго об этом жалели. Я — что допекла, а она — что ударила. Хотя «ударила» это сильно сказано. Досталось вскользь. Один раз. И то — по штанам — Джоди с ремнём, — фыркает Сэм, — То ещё зрелище. — Ты даже не представляешь, — улыбаюсь я, — Я её когда увидела, думала, — ну всё, допрыгалась. По крайней мере, лицо у неё было очень решительное. Пока она не разревелась в итоге. Извинялась я потом долго. После того она таких воспитательных мер не пробовала. Хотя стоило бы, — добавляю я, — Может, мозги бы по-другому работали. — Ну, Дин с ремнём в руках точно реветь не станет, — весело замечает Сэм, — Так что шанс у твоих мозгов ещё есть. Я фыркаю и отпиваю ещё сладкого чая. Чуть спавшее напряжение снова возвращается, когда я слышу хлопок входной двери. Через несколько минут появляется Дин. Очень спокойный и сдержанный, в отличие от того, что я ожидала увидеть, судя по рассказам Сэма. Желает доброго утра, заваривает себе чай. Как ни в чём ни бывало, в общем. Садится напротив меня и демонстративно смотрит на часы у себя на запястье. Переводит на меня взгляд. — Спала хотя бы? — повторяет он заданный недавно Сэмом вопрос. — До четырёх утра, — коротко отвечаю на вопрос. — Как себя чувствуешь? Ух ты, рубрика «Спроси, как брат» в студии. Сэм не выдерживает и фыркает. — Он спросил у меня всё то же самое, — поясняю я на вопросительный динов взгляд, — Самочувствие хорошее. И, если вдруг тебе это тоже будет интересно, — то нет, по заднице я ни разу в своей жизни ещё не получала, если не считать одного недоудара от Джоди по штанам. Если что, то подробности тебе расскажет Сэм. — Язви, язви, — саркастично тянет Дин. — Ну, не трястись же мне в уголочке, — бурчу я в ответ. Какое-то время молча жду, пока старший Винчестер закончит пить чай. Сэм предлагает ему поесть, но он отказывается. — Два невротика, — бурчит Сэм, вставая из-за стола, — Давайте заканчивайте со всем этим. А я пойду, прогуляюсь. Смотрю вслед удаляющемуся Сэму просто потому, что на другого человека смотреть откровенно страшно. Или стыдно. Я не очень разбираю этот эмоциональный клубок. — Клэр, — зовёт Дин осторожно, без тени издевки, и я встречаюсь с ним взглядом, — Силой тащить не буду. Что, меняем на годик без охоты? Уверенно мотаю головой из стороны в сторону. — Не хочу ничего менять. Просто…страшно. И стыдно. — Тебе и должно быть страшно и стыдно. От его тона по коже бегут мурашки. Я очень редко задумываюсь о том, насколько братья меня старше, но сейчас отчётливо чувствую эти восемнадцать лет. Пытаюсь успокоить себя тем, что я в достаточной мере доверяю Дину, чтобы быть уверенной в том, что он не сделает ничего ужасного. Что боль от порки уж точно не пойдёт ни в какое сравнение с болью от перелома или, тем более, «лечения» от ликантропии. Но страха перед грядущим это не отменяет. — Давай мы уже перейдём от пункта «страшно и стыдно» к пункту «больно» побыстрее, — прошу я раздражённо, и тут же добавляю, сбавив тон, — Прости. Но, правда, Дин, хватит тянуть. Я потерплю ещё, если это тоже часть…наказания, но если можно… Пожалуйста. Дин вздыхает и поднимается со стула. — Даю время, чтобы настроиться, — говорит он, — Хочешь, походи где-то, хочешь сиди здесь — как удобно. Через пятнадцать минут жду у тебя в комнате. Советую не задерживаться. Я остаюсь сидеть на кухне. Пошла бы в душ, чтобы хоть немного унять нервы, но эту процедуру я прошла ещё ранним утром. Думаю помыть посуду, чтобы хоть куда-то деть руки, но останавливаюсь после первой разбитой тарелки. От нечего делать пускаюсь в детальный самоанализ. С удивлением обнаруживаю, что кроме страха мне ещё как-то…волнительно. Интересно, как это будет происходить. В какой-то степени даже будоражащие. Я совру, если скажу, что никогда не смотрела на братьев с чисто женской точки зрения. Сэм всегда был в разряде «старший брат», а Дин… Ну, тут было посложнее. И данная ситуация только усложняла всё ещё больше. В общем, напридумывать я себе успеваю историй посопливее всех известных сопливых историй такого типа, и только на мысли о том, что почти влюбилась в Дина Винчестера, торможу разыгравшееся воображение. Чёрт, вот что может вытворить мозг, когда устал от нервов и переживаний. Перевожу взгляд на настенные часы и подрываюсь на ноги, потому что за моими метаниями прошли уже не пятнадцать, а без малого двадцать минут. — Добавляю пять ударов за пять минут задержки, — сообщает Дин, едва я появляюсь в комнате. — Дин, да ладно тебе, я же… Я осекаюсь на полуслове, столкнувшись с холодными зелёными глазами, и весь игривый настрой, который я успела себе придумать, улетучивается в момент. Он смотрит на меня, как на провинившегося ребёнка. Никакого подтекста быть не может. Только наказание. — Извини, — глухо добавляю я. Дин кивает головой в ответ, а потом приглашающим жестом указывает на кровать, с которой уже сдернуто одеяло: — Штаны и бельё снимаешь, футболку, если тебе так будет намного легче, можешь оставить, и ложишься сюда. Животом, подушку под бёдра. Всё понятно? Теоретически, я этого и ожидала. На практике — очень сильно дрожали руки. И ноги. И всё остальное, что может дрожать. Дин не торопил. Молча и спокойно стоял и ждал. Хотя ждать-то было нечего: мягкие домашние штаны и носки. Футболку официально разрешено было оставить. Остались только трусы. Чувствую, как к лицу приливает краска, и поднимаю умоляющий взгляд на Винчестера. — Что? Нужна помощь? И действительно шагает ко мне. Я отскакиваю назад: — Нет, стой! — торопливо говорю я, — Я справлюсь, спасибо за поддержку. Украдкой гляжу на него, надеясь, что лёд хоть немного оттает. Ничего. Всё тот же строгий холодный взгляд. Поворачиваюсь лицом к кровати и спиной к Дину, как можно быстрее стаскиваю последний предмет одежды и ложусь на кровать. Слышу глубокий вздох. А затем — звон пряжки. Поворачиваю голову, чтобы видеть происходящее. Почему-то я ожидала, что Дин вытащит ремень из брюк, но тот был на месте. Даже ремень для воспитательных целей взял другой. Как и упоминалось ранее — совершенно никакой романтики. Дин складывает ремень вдвое, зажимая металлическую пряжку в ладони. — Предупреждаю: увернёшься — добавляю десятку, прикроешься руками — пять. Всего пока тридцать, плюс твои пять за время. И я хочу слышать счёт. Если собъёшься — ничего добавлять не буду, но только потому, что это — первый раз. Вопросы? — Бей уже, — ворчу я, утыкаясь лицом в кровать. И тут же вскидываюсь на руки, выгибаясь, потому что Дин почти сразу выполняет мою просьбу. По ощущениям удар напоминает ожог — сначала горячее соприкосновение с кожей, потом болезненная пульсация. — Считай, — спокойно напоминает он. — Один, — выдавливаю я, переводя дыхание. А будет, в лучшем случае, тридцать. Вот таких — тридцать. Твою мать, это реально пережить вообще? На втором ударе сильно зажмуриваю глаза и сжимаю зубы, но не двигаюсь с места и не издаю ни звука. — Два, — выдыхаю я, на этот раз без напоминания. «Ну, Дин с ремнём точно реветь не станет» — сказал Сэм. Конечно, не станет. И жалеть не станет тоже. Хотя за что тебя жалеть, Клэр? — Т-три. Радуйся, что тебе вообще на уступку пошли и разрешили охотиться. — Четыре. Радуйся, что тебя не выгнали взашей, и даже пытаются простить. Вдох-выдох. Слишком громкие. — Пять. Хотя за всю хрень, что наворотила — заслужила и чтобы выгнали, и чтобы не прощали. — Ш-шесть. А порку эту — тем более заслужила. Ведёшь сябя как ребёнок — получай, как ребёнок. Но, чёрт, как дети-то это выносят? — Семь! Больно! Это вырывается неосознанно. Просто невозможно удержать это «больно» в себе, когда оно пульсирует в голове, напечатанное красным жирным шрифтом. — Должно быть больно…– бесстрастно замечает Дин. Удар. — Восемь! — …процедура возвращения мозгов из задницы, знаешь ли…– ещё удар. — Девять! –…в положенное им место, — не из числа приятных. Свист. Зажмуриться. Удар. — Десять! — выдыхаю я, с трудом сдерживая скулёж. Очень хочется попросить, чтобы он остановился. Но я заставляю себя терпеть, вспоминая те несколько дней охоты. Истерика у машины о том, что они не дают мне самостоятельно охотиться. — Одиннадцать! Кафе. «Может, и убегу. Не быть же всё время помощником». — Двенадцать. Выключенный телефон. Окаменевшее лицо Дина. — Тринадцать! Жалобы Рему в машине. — Че-ет-тырнадцать! Погоня за вервольфом. В одиночку и с непроверенным оружием. — Пятнадцать! Поляна. Девочка в клетчатом платье. Кровь. Маленькое сердечко в руке у монстра. — Шестна-а-адцать! «Ты ведь так несчастна. Тебя не слышат. Не понимают». — М-м-м! С‐семнадцать! Драка, развернувшаяся на поляне. И беспомощность от собственной глупости. — Восемн-а-а-адцать! Зубы оборотня на шее. — Девятнадцать! По лицу сами по себе катятся слёзы. Челюсть болит от того, как сильно я сжимаю зубы, кусая ими простыню, пальцы рук сводит — я изо всех сил впиваюсь ими в матрас. Следующий удар приходится на низ ягодиц, туда, где они переходят в бёдра, и я опять вскидываюсь на ровные руки, не удержав болезненное шипение. — Двадцать, — сообщаю я, продышавшись, и всё же прошу, и в этот момент мне самой от себя противно, — Не надо тридцать, Дин, пожалуйста. Я поняла. Я заслужила. Но я больше не вытерплю. — Не надо было творить непонятно что, — спокойно говорит Дин, — И тебе и так не надо тридцать. Надо тридцать пять. Свист. И удар, который пришелся сразу на несколько особо болезненных мест. Я обнаруживаю себя сидящей попой на пятках раньше, чем осознаю, что произошло. А когда осознаю, всё внутри как будто падает вниз. — Даже сорок пять теперь надо, — комментирует Дин, — Ляг, как лежала. Это был двадцать первый, если забыла. На тридцатом я реву уже в открытую. Задница пульсирует, мышцы на ней сокращаются и дрожат сами по себе. От слёз и счёта через эти слёзы болит горло, от постоянного то вжимания в кровать, то вскидывания на ровные руки ноет поясница. Нос забит соплями, что мешает мне нормально дышать. На тридцать пятом я закашливаюсь от попавшей в горло слизи, и Дин сразу же останавливается. Слышу, как он шуршит чем-то у меня над головой, а потом аккуратно приподнимает меня на кровати так, чтобы не сильно тревожить ягодицы. В следующую секунду к моему лицу подносят бумажный платочек, вытирают слёзы и заставляют высморкаться, как маленькую. — Я могу сама, — сквозь всхлип хрипло выдавливаю я. Дин не обращает на это никакого внимания. Через несколько минут мне удаётся продышаться и выровнять дыхание. Дин всё это время стоит рядом, ремень висит на спинке кровати. — Полегче? — спрашивает он, когда видит, что я успокоилась. — Да. Спасибо. Он фыркает, и на пару секунд становится похожим на обычного, легкого в общении себя. — На здоровье. Не расслабляйся, у тебя ещё десятка впереди. Готова? Я поднимаю на него жалобный взгляд, и он снова надевает на лицо ледяную маску. — Клэр. Я быстро укладываюсь обратно. Но бить он почему-то не спешит. — Скажи мне, Клэр, почему мы с тобой оказались в этом положении? Серьёзно? Нет, серьёзно? — Мы же всё оговорили уже. Или ты настолько сомневаешься в моих способностях к анализу, что спрашиваешь об этом сейчас? — не удерживаюсь я, — Если бы я не понимала… Твою мать! Я хочу сказать, что если бы не понимала причины, то хрен бы он меня здесь удержал. Но не успеваю, потому что ремень снова опускается на задницу, в этот раз как-то по-особенному больно, и я срываюсь на крик. — Этот не в счёт, — холодно сообщает Дин, — Ещё комментарии будут? Осознаю, что рано расслабилась, почувствовав, что лёд начал оттаивать, и режим наказания никто не отменял. Дин же, не услышав ничего в ответ, повторяет: — Почему мы с тобой оказались в этом положении? И почему-то именно сейчас, с пятой точкой, на которой по ощущениям не осталось живого места, я решаю показать характер. — В положении «Тридцать плюс пятнадцать» или вообще порки? — фыркаю я. И, естественно, реакция не заставляет себя ждать. — Без счета, — холодно говорит Дин, отвесив ещё удар, — Клэр, ещё один язвительный комментарий — и я могу начать сначала. А я не знаю, фырчать мне или опять расплакаться. Он всё равно злится. Хоть и почти закончил наказывать. Никакого прежнего тепла. Что, оно вообще никогда не вернётся? — Почему мы с тобой в этой ситуации? — Потому что я — идиотка, которая никого не хочет слушать, кроме себя, — сдаюсь я, шмыгнув носом. Удар. Такой же сильный, как и предыдущие два — сначала ремень обжигает кожу, а потом Дин тянет его на себя. — Теперь считай. Почему ещё? — Т-тридцать шесть, — выдавливаю я, — Потому что я делаю, не подумав ни о плане действий, ни о последствиях. Удар. Резкий вздох. Всхлип. — Тридцать семь. Потому что я вас обидела, хотя вы этого не заслуживаете, — говорю я, и понимаю, что это последнее, что пришло в мою голову. Очень больно. Очень тяжело собрать мысли в кучу. — Ещё? — ожидаемо спрашивает Дин. Я лишь мотаю головой, не зная, что назвать ещё. — Кроме обиды, Клэр, есть намного более значимые моменты, — говорит Винчестер, — Например, то, что ты напугала нас до седых волос… Удар. — Ай-яй! Тридцать во-осемь! –…потому что мы почти тебя потеряли… Удар. Я бью ногами по кровати. Вжимаю бедра в эту чёртову подушку, закусываю уже измочаленную простыню, чтобы заглушить крик. — М-м-м! Тридцать девять! — Например то, что я должен браться за ремень после всего произошедшего… — Сорок! Дин, не надо! –…и должен причинять тебе боль, чтобы хоть как-то вставить на место мозги. Удар. — Не вздумай, Клэр! — одёргивает он, когда я почти прикрываю рукой многостраданьные ягодицы, — Убери. Руки. На место. Я, уже снова на грани рыданий, возвращаю руку, и тут же вскидываюсь от удара, почти что завалившись набок, но Дин перехватывает меня в последний момент, то ли пожалев, то ли устав от моих метаний. Мои руки прижаты к пояснице, поясница — к кровати, и всё, что я могу делать — это реветь и дергать ногами. — Сорок…два-а-а, — каким-то чудом выдавливаю я, хотя прошлый удар Дин сосчитал уже сам, ничего от меня не требуя, — Дин, больно! Очень! — Мне тоже очень больно, — слышу я в ответ, — и от этих воспитательный мер, и от твоей дурости. Вот тут-то меня и срывает. Я забываю про жалкие остатки сдержанности, просто рыдая в простыню, удерживаемая тяжелой рукой Винчестера. Сорок третий удар выбивает из меня то, что крутилось в голове ещё с начала этого наказания, но сдерживалось какими-то остатками глупой гордости: — Прости-и-и, — реву я, — Прости-прости-прости, Дин! Сорок четыре. — Я не бу-у-уду больше, — скулю я, молотя ногами по кровати. Сорок пять. Я не помню, когда в последний раз настолько самозабвенно ревела. Даже в детстве — не помню. И, где-то в глубине души, очень рациональной частью мозга понимаю, что боль сама по себе не такая уж сильная. Я прошла лечение от ликантропии. Я несколько раз ловила пули. Я чувствовала такую боль, от которой просто отключалось сознание. Порка даже сравниться с этим не может. Просто это смешение физической и эмоциональной боли, стыда и вины– это невозможно перенести спокойно. По крайней мере, как оказалось, для меня. Слышу, как Дин выходит из комнаты, и раскисаю совсем — действительно, мало того, что накосячила, так ещё и наказание достойно вытерпеть не смогла. Причём — выпрошенное наказание. Зато теперь можно реветь, сколько душа пожелает — пытаюсь утешить себя я. Работает не очень. У меня начинается совсем уж истерика, когда я снова слышу тихий скрип своей двери. Слышу, как Дин, тихо выругавшись, что-то со стуком ставит на столик у кровати. Хлопает дверь в ванную. Через минуту на подвергшееся воспитательным процедурам место аккуратно опускают что-то приятно-прохладное. Я вздрагиваю. — Т-ш-ш, — успокаивает Дин, мягко поглаживая меня по пояснице, — Сейчас станет легче. Я всхлипываю и вытираю слёзы, которые всё продолжают заливать лицо. — Эй, — тихо зовёт Дин, аккуратно присаживаясь рядом со мной на кровать, — Всё закончилось. Уже всё. Ты молодец. Дыши. От его мягкого тона слёзы начинают катиться ещё сильнее. — Клэр, — зовёт Дин чуть твёрже, — Что, так больно? В ответ я мотаю головой. Дико больно, но не заднице. — Прости, — вырывается у меня сквозь всхлип. — Простил, — вздыхает он, — И простил, и не злюсь. И ты меня прости. Всё, давай успокаиваться. Дин пытается поймать мой взгляд, но я отворачиваюсь, уткнувшись лицом в руки. — Так, прекращай эти детские прятки, — выговаривает он ласково. — Перестань, — отвечаю я почти грубо. Дин вздыхает. — Давай конкретнее. Что перестать? — Делать вид, что тебе не противно, — отвечаю я, быстро вытирая слёзы. — А должно быть? — и добавляет уже настойчивее, с металлическими нотками в голосе, — Клэр. Давай мы всё-таки начнём разговаривать, как взрослые люди. Мы уже дулись друг на друга, — и посмотри, куда это нас привело. В чём дело? — Я даже порку не могу выдержать, — бубню я жалобно, — Мне самой за себя стыдно, так что можешь не притворяться… — У-у-у, — тянет Дин, — Я понял. Знаешь, Лэри, я видел тебя мечущуюся по гостиничному номеру в волчьем обличии, бьющуюся в агонии от лекарства. Не думаешь, что после этого слёзы и мольбы во время порки меня от тебя отвернуть уже не смогут, а? Я поворачиваю к нему заплаканное лицо. Винчестер улыбается. — Давай договоримся на будущее: заслужила — получила — сделали выводы и спокойно живём дальше. Плачь, если нужно поплакать, кричи, если нужно покричать, извиняйся, проси — что хочешь, чтобы тебе стало полегче. Я ни в коем случае не собираюсь тебя за это ни винить, ни высмеивать. Я хочу облегчённо вздохнуть, но из груди снова вырывается всхлип. — Воды попей, — советует Дин, — И продышись нормально. Станет легче. Всё ещё лёжа на животе, следую его совету. После стакана прохладной воды и нескольких серий глубоких вдохов и выдохов остатки истерики действительно сходят на нет. Все эти нехитрые манипуляции сдвинули с уже онемевшей задницы наброшенный на неё компресс, и я наконец обратила на него внимание. И, кстати, не зря. — И как мне это отстирывать? Это что вообще такое? — выдаю я, переводя взгляд с бывшей белой ткани, теперь приобретшей непонятный мутновато-желтый цвет, на Дина, и обратно. — Травы, — отвечает Дин, как ни в чём ни бывало, — Хорошо помогает при болевых ощушениях. Ненадолго, правда, но помогает. — Это было моё любимое полотенце, — сокрушенно вздыхаю я. Вздыхаю, конечно, из вредности. Но почему бы не повыделываться, если уже можно? Осторожно смотрю на Винчестера, чтобы понимать, а можно ли? Тот фыркает, и я облегченно вздыхаю. Можно. — Можешь его не выбрасывать. Пусть остаётся, для таких вот случаев. Я гримасничаю в ответ на это предложение. — Не будет больше таких случаев. — Лэри, –видимо, ко мне прикрепили новое прозвище. Но я и не против, — Я эту же фразу слышал два месяца назад. — Там обстоятельства были другими. Дин смеётся. — Ладно, допустим, я в тебя верю. Но всё же полотенце на твоём месте не выбрасывал бы. Верит он, ага. — Что, совсем безнадёжно? — спрашиваю я обиженно. — С твоим характером? Целый год? — приподнимает брови Дин, но смягчается, увидев выражение моего лица, — Я тоже не хочу повторения, Клэр. Мне совсем не нравятся такие…меры. Так что ты уж постарайся, для всех нас. Я угукаю в ответ. Дин встаёт с кровати, треплет меня по макушке. — Приводи себя в порядок, а я пойду, поищу нашего мистера Тактичность. Чёрт его знает, сколько он может так шататься. После того, как за ним закрывается дверь, я лежу ещё несколько минут, впервые за последнюю пару дней действительно довольная принятым решением. Не то, чтобы мне далось легко само решение и, тем более, процесс его исполнения. Нет. И вправду было стыдно и больно. Вообще вся эта ситуация очень болезненная. Как для задницы, так и для самолюбия. Но оно того стоит хотя бы потому, что за всем этим следует прощение. Решив, что после всего произошедшего лучший способ привести себя в порядок — это душ, направляюсь в ванную. Закидываю непонятно на что похожее полотенце в стирку, останавливаюсь напротив зеркала. Почти с трепетом поворачиваюсь спиной, ожидая увидеть что-то страшное, но обнаруживаю лишь ярко-красного цвета ягодицы с несколькими багровыми полосами, уложенными ровнёхонько одна под другой. По ощущениям было больше похоже на то, что кожи на попе не осталось вообще. Вздыхаю и забираюсь в душ. Как только более-менее успокаиваются нервы, организм с удвоенной силой напоминает о том, что, по большому счёту, кроме вчерашнего ужина уже как-то слишком давно не потреблял чего-то существенного. Так что путь ведёт на кухню. Очередной непростой момент в этот день, потому что это означает вероятную встречу с Сэмом. Хотя, может, он ещё не вернулся. Хотя — а что изменится, встретиться-то всё равно придётся, в одном доме живём. Как бы там и кому не было неудобно. На подходе к двери слышу голоса обоих братьев. Ладно. Собралась и зашла. В конце-концов, ситуацию уже можно отправить в прошлое, ведь так? Всё ещё в напряжении, захожу на кухню. Винчестеры стоят у барной стойки. Пьют виски. Оба смотрят на меня. Воцаряется какое-то совсем неловкое молчание. — Я там бургеров привёз. И картошки, — осторожно говорит Сэм. — М-м-м, — растерянно тяну я, — Спасибо. Желудок сворачивает от голода, но аппетит снова пропадает. Дин сказал, что простил. А Сэм? Он, как бы, имеет право злиться дольше. У него свой гнев выплеснуть возможности не было. И что, теперь... — Клэр, — зовёт Сэм, и я нерешительно перевожу на него взгляд, — Прекращай загоняться. В жизни не поверю, что вы с Дином не прошли беседу «накосячила– прилетело–живём дальше». — С Дином прошли, — бурчу я, — Не с тобой. Сэм фыркает. — Окей, понял. Прощаю тебя, дитя моё. Зла не держу, своё ты уже получила, — и добавляет с ещё большей иронией, — Хочешь, подушечку на стульчик подложу, в знак полной снисходительности? — Себе подушечку подложи, — отвечаю я, не сдержав улыбки. — А мне не надо. Всё, полегчало? Делаю шаг к нему и утыкаюсь головой в грудь, как недавно делала с Дином. Хотя, если быть точной, скорее в пупок. — Что, изверг недодал тебе ласки? — продолжает подколки Сэм, но притягивает меня к себе, встрепав волосы на макушке. Рядом что-то бурчит Дин. А я совсем успокаиваюсь. Пусть сам процесс порки — это ужасно, но всё-таки так намного лучше, чем терпеть бесконечное осуждение, пусть оно и сто раз заслуженное. Остаток дня проходит в ленивой атмосфере, как, в принципе, и заведено после напряжённых дней. Уже за полночь, когда мы после просмотра непонятно какой серии Мстителей расходимся спать, Сэм всовывает мне тюбик с мазью от синяков. — Не надо мне, Сэм, всё нормально… — Взяла и использовала по назначению, — твёрдо говорит он, — Дин завтра тренировку проводит. Поблажек можешь не ждать, так что лучше сделай, как я говорю. И быстро уходит, оглядываясь, как бывалый наркоторговец, только что сбагривший заказчику товар. Хмыкаю от этого сравнения и открываю дверь в комнату. Первое, что бросается мне в глаза — включённая на тумбочке лампа и записка под ней: "Тренировка завтра как обычно. Жалеть не буду. Дин" Под запиской лежит тюбик с такой же мазью, как всунул мне Сэм. Ну, стратегический запас, если что, есть. Улыбаясь собственной шутке, плюхаюсь на кровать и болезненно морщусь. Пожалуй, мазью воспользоваться всё-таки стоит. А в будущем постараться, чтобы причин использовать её больше не было.