Луч солнца золотого

Никогда ещё зал Могильных зеркал не знал такой тишины, но в тот день произошло страшное — неистовая любовь поразила сердца Фамирида из легиона Детей Императора, трижды искушённого герольда Слаанеш, чьи песни повергали к ногам Князя Наслаждений сонмы душ, заставляя корчиться в сладостных муках даже самых стойких воинов. Мало кто мог сравниться с ним в благородном искусстве сплетения слов и музыки, а чистота и мощь его голоса вызывала черную зависть даже в порождениях варпа. Он не знал поражений ни в состязаниях с ними, ни в битвах с рабами Трупа на Троне, чьи сердца выворачивались наизнанку, стоило им услышать песнь Фамирида, и они были готовы целовать его следы в надежде ещё раз причаститься сотканной им мелодией. Но такие жертвы были не интересны воину — он пожинал тысячи жизней и мучил сотни, чтобы из воплей отчаяния на пике боли и экстаза создать новую симфонию, способную совратить даже святого. Множество сестёр Сороритас, к которым он питал особую неприязнь, считая их гимны и хоралы отвратительно-простыми и скучными, инквизиторов и даже несколько благочестивых магистров из орденов Адептус Астартес уже пали под чарами голоса Фамирида, но ему было мало. Он искал всё новые подношения Слаанеш, но однажды его везению пришёл конец. На безымянном мире он встретился с Верховным Гроссмейстером Серых Рыцарей Калдором Драйго…и полюбил его. *** В том бою он даже не посмел приблизиться к ослепительному воину, сраженный его величием и чистотой. Сердца Фамирида сбились с ритма, а затем затрепетали от разрывающих их эмоций. С тех самых пор он позабыл о пленных, перепоручив их истязания слугам, почти перестал совершать подношения своему божеству, делая это скорее рутинно, без прежней страсти, а затем и вовсе затворился, погрузившись в сочинение шедевра посвящённого не Слаанеш, но Калдору Драйго, с чьим именем на устах нечестивый певец погружался в беспамятство. Но вдохновение будто покинуло его, и он метался, словно безумный, не в силах написать ничего. *** Ровно год он не прикасался к своему инструменту и даже не произнёс ни слова, изнывая от жажды хотя бы ещё раз издалека взглянуть на предмет своего обожания. Но ревнивое и переменчивое божество решило наказать своего избранника, и на кораблях Фамирида случился кровавый бунт, вынудивший его выйти из добровольного заточения и напомнить возгордившимся слугам об их месте. Недели кипело кровопролитное сражение, толпы рабов бросались друг на друга словно дикие твари, а воители Хаоса, некогда бывшие благородными воинами Астартес, сходились в жестоких поединках. Казалось, этому безумию не будет конца, но наконец Фамирид коснулся струн своего инструмента, созданного из костей эльдар, богато изукрашенных резьбой и росписью, среди которой горели тридцать три камня душ, и запел. Сражающиеся замерли, вслушиваясь в пока ещё далёкий, словно раскаты грома, предвещающие бурю, голос, постепенно становящийся громче и сильнее. Неистовая песнь сражала словно меч, и люди ковром стелились на пути демонического певца, а хруст их черепов вплетался в мелодию, приказывающую склониться перед своим величием. — Ты сгнил, глупец! Ты больше не имеешь права нам приказывать, — выкрикнул один из мятежных капитанов, воздевая над головой чудовищный меч. Оскорбление волнующе-гадко отозвалось в сердце Фамирида, и он, бережно передав инструмент крылатым сервиторам, потянулся к висевшему на поясе энергетическому хлысту, которым владел в совершенстве. Троакар, приведённый в ярость тем, что на нём собираются использовать такое недостойное орудие, с рёвом бросился на бывшего командира, но тот с грацией танцора ускользнул от удара и хлестнул его в ответ по щеке. — Моё лицо! — обидчиво взвыл Троакар, пытаясь достать Фамирида, который не переставал щелкать хлыстом, оставляя болезненные ожоги и ломая крепления доспехов. Остальные, не двигаясь, следили за поединком, готовые в любой момент склонить чашу весов к победителю, чтобы потом снискать его милости, но исход дуэли оставался неоднозначным. Фамирид будто бы скучал и не желал убивать Троакара, а тот напротив был слишком разъярён возникшим на пути к власти препятствием. Не обладая никакими выдающимися способностями, он пробивал себе дорогу силой и всё чаще слышал не соблазнительный шёпот, а утробное рычание: «Убей! Искалечь! Сожги!». Всё больше ему претили вычурность и декадентство варбанды — он жаждал славы, которую мог добыть лишь в боях, а с уходом Фамирида, он окончательно отринул дары Слаанеш, и теперь ему нужно было лишь одно — смерть Фамирида, воплощавшего собой всё, что он ненавидел. Под его неистовым натиском демонический певец отступал, а щелчки хлыста становились реже. Наконец Троакару удалось ранить командира в живот. Фамирид тяжело вздохнул, чувствуя растекающуюся по телу боль. — Последние слова, — запальчиво бросил Троакар, готовясь нанести смертельный удар. Фамирид нежно улыбнулся ему и закричал… Его вопль был такой силы, что у Троакара сползла кожа с лица, а сам он рухнул на колени, слепой и глухой. Презрительно скривив безупречно очерченные губы, демонический певец пнул его ногой в грудь и несколькими ударами раздавил голову. — Какая жалость, твой череп теперь не годится для трона, который ты дерзнул построить, — притворно досадливо протянул Фамирид. — Приберите здесь всё. Его победа была очевидна. Вопли тех, кто решился спорить, ещё две недели пугали рабов нижних палуб. Посрамление прислужников Кхорна, казалось, умилостивило капризное божество, и вдохновение вернулось к Фамириду — он создал песнь, затуманившую разум Исфахана Двуличного, и некогда великий чернокнижник, державший в страхе целую систему, теперь гнил в трюмах, собственной кровью и испражнениями пытаясь записать формулу идеального голоса Фамирида. Но страсть к Гроссмейстеру Серых Рыцарей не покинула сердца демонического певца: он искал любые сведения о нем и пытался создать для него особенную симфонию, не похожую ни на одно из предыдущих его творений. Он прислушивался к литаниям и хоралам, пытаясь понять, что же в них так влечет рабов Трупа на Троне, и вносил в свои песни что-то подобное, но результат каждый раз разочаровывал его. Тогда Фамирид привычно использовал для вдохновения стенания мучающихся в ямах смертных, искал первобытные вопли боли и наслаждения, но и тогда чего-то не хватало. Как и в рёве битвы, как и в бульканье гниения, как и в шелесте страниц… *** Наконец Фамирид решил вернуться на собственный мир, чтобы восстановить резервы после недавнего бунта и немного развеяться. Сражения на этой планете давно отгремели, и теперь она стала местом восхваления Князя Наслаждений. Особую достопримечательность являл собой монастырь Сороритас, теперь разрушенный и разграбленный. Сюда для потехи приводили пленных, развлекаясь зрелищем их истовых молитв, а затем растлевали и убивали перед ликами святых. В ту ночь в соборе царила непривычная тишина, нарушаемая лишь шагами Фамирида, решившего вспомнить одну из своих самых грандиозных побед. Он почти слышал грохот орудий и крики умирающих из прошлого, а кончики пальцев покалывало от желания схватить хлыст. Он шёл, мурлыкая себе под нос арию, которой поверг аббатису перед тем, как надругаться над ней. Каким наслаждением было видеть в её глазах ужас осознания собственного добровольного падения. Под ногой неожиданно хрустнула кость, обрывая течение мелодии. Фамирид выругался — даже это место не приносило покоя. Достигнув главного зала, он размотал хлыст и начал медленный танец, складывая из свиста, щелчков и потрескивания энергетического поля мелодию макабра. Он не заметил, как занялся рассвет. Над агонизирующим во славу Слаанеш миром вставало бледное солнце, нежно скользящее лучами по развалинам древнего оплота веры в Императора Человечества. Ещё не облупившаяся позолота загорелась, а прошедшие сквозь осколки витражей лучи украсили покрытый пеплом и копотью пол цветными узорами. Полустёртые святые на стенах, в тени казавшиеся экзальтированными блудницами, теперь обрели одухотворённо-суровое выражение лиц, а ожившие глаза вспыхнули праведным гневом. Чудом уцелевшая фреска с изображением Повелителя Человечества теперь была озарена неземным сиянием. Фамириду должно было быть противно, отвратительно, смешно, но он замер, пораженный красотой торжества света над тьмой. На мгновение ему показалось, что такой, как он, не должен оскорблять святое место своим присутствием, но под суровым испытующим взглядом Императора отринул эти мысли и решительно взялся за инструмент. Та песнь воплощала всё самое светлое, что осталось в душе проклятого слаанешита. Тонкие пальцы порхали по струнам, извлекая из него плачущую печальную мелодию, а голос певца дрожал от боли, позорно надламываясь на высоких нотах. Со стороны он бы назвал такое пение позором и убил бы всех свидетелей, позаботившись о том, чтобы никто не узнал о таком провале, но сейчас он пел и рыдал от переполняющих его чувств, рассказывая Императору и его святым о своей боли, едва ли не умоляя о помощи. «У тебя так много слуг…отдай мне его. Он нужен мне», — невысказанная мольба трепетала на устах Фамирида. Он пел о своей любви, пока солнце не высушило его слёзы и нежное дуновение ветерка не остудило пылающий лоб. И лишь пискнувший вокс вынудил его покинуть монастырь с сокровенным знанием о том, какую песню он должен написать. Это должно было низвергнуть его с пьедестала чемпиона, но Фамирид не страшился этого, ведь он получит куда более ценную награду. Калдора Драйго. *** С тех пор зал Могильных зеркал не знал тишины, и стекла вздрагивали от готовящегося шедевра. Фамирид собирал песню по крупицам, по нотке извлекая её из кровоточащих сердец, вкладывал в неё всю свою боль и страдание. Прекрасные аметистовые глаза покраснели от слёз, белоснежная волна волос спуталась и больше напоминала паклю, обвисшую на четырёх витых рогах, а голос не раз садился, напоминая хриплое воронье карканье, но он продолжал писать, обнажая собственную душу, пытаясь достичь той самой неиспорченной искры. Когда же наконец ария была готова, Фамирид приказал идти к миру Акралем — умирая, Исфахан вспомнил о том, как Драйго именно там одолел демон-принца М’Кара Возрожденного. «Всё закончится там же, где и началось…» — пророчествовал падший сын Магнуса, умоляюще заглядывая в глаза Фамириду в надежде вновь услышать его песнь. О, он услышал. И даже сумел дожить до конца стандартного дня, содрогаясь в чудовищных конвульсиях и захлебываясь собственной кровью, хлещущей изо всех отверстий его тела. Сам же Фамирид занялся подготовкой к битве и встрече с возлюбленным, первым делом вернув себе былую красоту. Теперь он с удовольствием и гордостью смотрел в зеркало: его божество даровало ему хитиновый доспех, причудливо совместив его с бронёй Детей Императора и позволив приблизиться к красоте демонеток, и теперь узоры на нём переливались живым радужным сиянием, на рогах позвякивали драгоценные украшения, которые должны были дополнить мелодию, а вот нетронутое Хаосом лицо он решил оставить таким, как есть. Теперь он может предстать перед возлюбленным и… Фамирид задумался. Он не знал, что будет дальше, ведь его песня не сводила с ума и не развращала до состояния животного, нет. Она была настолько чиста и светла, что причиняла боль скорее певцу. Но исполнить её, Фамирид считал своим долгом, а потому не колебался. Ему доложили, что через три стандартных дня корабли должны будут выйти из варпа, а потому всё должно было кончиться совсем скоро… *** Они прибыли не в битву — планету охватила кровавая резня, где каждый стремился лишь продать свою жизнь подороже. Люди отступали под натиском демонов, но каждый вздрагивал от одного имени. Калдор Драйго. Верховный Гроссмейстер Серых рыцарей в одиночку удерживал в самом узком месте Требаринского ущелья воющие орды безумия, ни разу не промахнувшись и не сделав ни одного шага назад. Фамирид устремился туда словно мотылёк на пламя свечи в поисках своей судьбы. Его не страшили ни люди, ни демоны — он убивал и тех, и других с одинаковым равнодушием, устраняя препятствия на своём пути. И вот наконец он услышал голос, от которого внутри всё перевернулось, а сердца заколотились, будто стремясь проломить грудной панцирь. Он здесь, совсем рядом. Поколебавшись всего мгновение Фамирид коснулся струн своего инструмента, и время будто остановилось… *** Среди воплей раненых и рёва орудий раздалась мелодия, настолько чистая и проникновенная, что люди падали замертво от разрыва сердца или беспомощно катались в мучениях, не в силах вынести нахлынувших чувств, даже самые стойкие из Астартес замерли, становясь жертвами клинков Хаоса — музыка проникала сквозь все психологические барьеры, взывая к чему-то похороненному в глубине души. Это казалось невероятным, но затем со звуками неизвестного инструмента сплёлся неземной голос. Его обладатель ещё не был виден, но его нечеловеческую природу Драйго понял сразу же. Низкий голос, богатый обертонами, плыл над битвой, окаменяя её. Ему хотелось подчиниться. Он пел о своей неизбывной любви, о страданиях, он молил о снисхождении и милосердии. Любой был готов вырвать своё сердце и сложить к ногам обладателя этого голоса. Любой, кроме Калдора Драйго, которому он пел. На мгновение Серый Рыцарь остолбенел, вслушиваясь в слова: «Луч солнца золотого Тьмы скрыла пелена. И между нами снова Вдруг выросла стена.» Глубокий прекрасный голос, в котором не были ни следа скверны Хаоса, проникал в самое сердце, но всё встало на свои места, когда Драйго увидел его обладателя. Калдор не вспомнил бы его доспеха и оружия, ведь его взгляд метался от слишком нежных и тонких для воина безупречных рук с гладкой кожей, любовно обхватывающих гриф какого-то неведомого инструмента, будто лаская его, к лицу. О, как оно было прекрасно. Певец был похож на ангела: скульптурные черты лица не портила скверна Хаоса, белую, будто светящуюся, кожу не трогали шрамы, в бездонных глазах, красоте которых позавидовали бы аметисты из сокровищниц великих царей древности, горело обожание и тоска от неразделённой любви, полные изящно очерченные губы изгибались в мучительном отчаянии. Он пел о своей боли, и всё вокруг него замирало, пораженное песней, в которой не было ни грана чар — только душа певца. Поэтому изгнать это наваждение оказалось непросто, и Драйго позволил этому нечестивому созданию подойти так близко. С каждым шагом голос затихал, будто демонический певец желал, чтобы лишь Калдор слышал его признание, а в его глазах умирала душа, остатки которой он вложил в свою серенаду. Неожиданно он осторожно положил ладонь на изрытую шрамами щёку Серого Рыцаря и запечатлел на его губах целомудренный поцелуй, полный благоговения верующего перед святыней. У Драйго захватило дух от неизбывной безнадёжности и тоски с привкусом пепла и крови, будто отродью Хаоса было бесконечно горько от того, что ему не ответят взаимностью. Пять секунд он пил яд с губ врага. Непростительно долго. Но никто даже не сделал и шага в их сторону, а сам певец, казалось, утратил себя в этом поцелуе. Не получив ответа, он отстранился, нежно погладив Гроссмейстера по щеке, и взглянул с такой искренней болью, что даже камни зарыдали бы, но Драйго уже пришел в себя и сжал рукоять Немезиды. Миг, и окутанное психическим огнём лезвие погрузилось в грудь десантника Хаоса, издавшего длинный протяжный крик, превратившийся в песнь, равной которых мир не знал. Словно соловей, пронзающий свою грудь шипом розы, чтобы исполнить чудеснейшую трель, Фамирид отдавал свою жизнь в арии любви. Глядя в глаза возлюбленному, он обхватил лезвие и шагнул вперёд. С противным хрустом и чавканьем кончик меча вышел у него меж лопаток, но песнь не прекратилась, а стала лишь громче, испепеляя демонов, дерзнувших нарушить их покой. Ещё несколько шагов, и Фамирид смог обнять Драйго, прижавшись щекой к покрытому копотью и ихором доспеху. — Спасибо тебе, любовь моя… — прошептал певец. — И пусть моя душа будет мучаться вечность, я счастлив. Так счастлив… — его последние слова перешли в вопль агонии, ведь ревнивое божество не собиралось просто так отпускать неверного раба. Душа Фамирида оказалась разорвана на тысячу кусков, которые разметало по всему Имматериуму. Многие стали добычей Нерождённых, но какое-то количество осколков собралось вместе, создав призрачное подобие великого герольда, и тень начала свои странствия в поисках того, кому певец посвятил свою смерть. Скитаясь по Океану Душ, где теперь любой мог оборвать его жалкое существование, Фамирид наконец нашел Драйго и стал неотступно следовать за ним, нежными колыбельными убаюкивая его разум, не позволяя окончательно потерять себя. Он пел в бесплодной надежде получить ответ на свои чувства, и поёт до сих пор… Пока не закончится мир.