Разговоры о вечности

      С самого раннего детства. Он был влюблен, черт возьми, с самого раннего детства. К осознанию этого факта было прийти нелегко — и определенно потребовалась далеко не одна чашка чая с коньяком и далеко не один час самокопания, но теперь Ризли с уверенностью мог сказать:       Он влюблен с самого раннего детства.       Когда главное семейное мероприятие — судебные заседания, а нянечку родители не особо могли себе позволить — приходилось ходить вместе с ними в Эпиклез почти на каждое чертово представление. Маменька находила в суде развлечение, не работая; маленький Ризли же не понимал совершенно ничего: кто-то что-то украл, кто-то кого-то убил — страшная жуть. Оставалось развлекать себя только гляделками со зрителями… или же пялиться на госпожу Архонта или господина Верховного судью.       В четыре года было просто интересно, чем этот дяденька занимается, и почему все слушаются его, будто бы он главнее, чем сама госпожа Архонт — которая порой вела себя ничем не лучше маленького Ризли. В шесть, как начал ходить в школу, стали появляться вопросы: а почему дяденьке судье не надоедает раз за разом делать одно и то же — Ризли вот с ума сходил от нескольких часов за партой и изнывался, вертясь на стуле и задирая одноклассников. Так почему дяденьке судье не надоедает, а?! Как так вообще может быть?! А стоило Ризли спрашивать о таком вслух — никто не понимал. Месье Нёвиллет, господин верховный судья, видите ли, был “оплотом постоянства и справедливости” — что бы это ни значило…       В шестнадцать… в шестнадцать уже было не до вопросов. Ризли все так же пялился — но изучающе. На лицо. На руки. Впадал в краску от низкого бархатистого голоса. Не мог, просто физически не мог находиться в суде дольше получаса и позорно сбегал — сплошной кошмар!       И вот теперь ему тридцать два. В кабинете в самом сердце крепости Меропид свет приглушен. Играет музыка из граммофона, пластинка плавно движется по кругу. Ризли полулежит-полусидит на диване; Нёвиллет тоже. Теряющий в кабинете управляющего тюрьмы всю свою строгость, уложивший голову на колени, дремлет, убаюканный пальцами в волосах, перебирающими светлые и синие прядки.       — Нёви, спите? — хрипловато зовет Ризли. Нёвиллет рассеянно поднимает голову; у Ризли екает сердце, и он невольно улыбается. Хочется поцеловать; но они слишком неудобно сидят. Поэтому — все потом.       — Не сплю.       — Я задумался… Я ведь старею…       — Не надо…       — У меня уже есть седина. Морщинки. А вы каким были в мои четыре года, таким и остались — красивым. Люди так мало живут…       — Вы сам научили меня наслаждаться одним днем, а не думать о будущем. А теперь начинаете волноваться об этом? Что вас гложет?       — Что когда-то я умру. Мы все умираем. А вы останетесь опять один. Нёви, — Ризли тормошит их обоих. Нёвиллет выпрямляется; Ризли тоже. Кладёт ладони на прохладные щеки, подушечками больших пальцев гладит кожу. Глядит с нежностью. — Я так люблю вас. Не хочу оставлять вас. Даже мысли об этом меня пугают.       — Тогда не думайте о них. Живем…       — Одним днем. Получаем от этого дня максимум, — договаривает и улыбается Ризли.       И тянется поцеловать.       Пусть всех волнений это и не убавит, но на короткое мгновение сердце перестает ныть, голова перестаёт думать, и все становится хорошо. Пусть это и не поможет, и однажды все же настанет день, когда пробьет его час — до того момента Ризли постарается сделать жизнь Нёвиллета настолько светлой и счастливой, насколько может.