противостоящий небесам

внутри родилась пустота. такая притягательная, всеобъемлющая. от нее веет холодом, голодом. иногда она вскрикивает, иногда ворчит, привлекает к себе внимание. бесполезно. когда в его фарфоровой ладони лежит катана, пустота принимает форму лезвия и вжимается в грудь изнутри, металлический кончик не протыкает сухую белую кожу, лишь щекочет, дразнит. кажется, что хрупкая рука вот-вот растрескается на тысячи острых крошек, они упадут на сырую землю и итачи заставит себя пройтись босым по осколкам, не издав ни единого звука. наказание за то, что он возомнил себя вершителем людских судеб. наказание за то, что дал себе право нести клинок на поясе. итачи вынимает холодное орудие из некогда живого человека. его пальцы не скрючиваются, превращаясь в иссохшие ветви ивы, его ноги держат костлявую фигуру достаточно устойчиво. он опускает взгляд на червонное месиво, секунду назад бывшее дышащим существом. не чувствует ничего, кроме пустоты. божество не покарало его и в этот день, бог смерти не смотрит на него. даже самые низшие демоны не стремятся по его душу: лишь тяжелая, глубокая усталость, усевшаяся на плечи. мозолистые пальцы дрожат на рукояти меча, нечто шепчет на ухо глупости. он устранил врага? уничтожил? убил? нет, ни одно из этих слов не описывает концепцию его деятельности. итачи вырезает, делая это быстро, чисто и аккуратно. ему не нравится лишняя грязь. чужие кишки и жизненные соки — это грязь? позже убитая горем жена разобьет рамку, в которой покоилась их единственная совместная фотография. осколком стекла она вырежет кусок — лицо покойного мужа, спрячет его в медальоне и будет жить так. и будет жить так, слоняясь по миру вместе с призрачным любимым, увековеченным в подвеске, нагретой теплом груди, золотое напыление будет блестеть под лучами вездесущего солнца. итачи, может, снова встретит его, свою жертву, в толпе зевак на рынке, в захолустной закусочной за соседним столом, в тихом храме у торговой дороги. но он больше никогда не узнает, не признает убитого, сокрытого за крошечной позолоченной дверцей. и только небеса будут знать, почему шаги тяжелеют и стынут конечности от встречи с таинственной незнакомкой. никто больше не будет знать. может, это и есть истинное и величайшее счастье — вечность жить на старом фото в чьем-то медальоне? вечность бродить по свету чужими ногами, повиснув на теплой шее, не знать ни боли, ни страха, вкушать аромат цветущей вишни, слышать свист и грохот фейерверков на фестивале жатвы, пропускать сквозь себя вечерний теплый ветер, а вслед за ним и дым зажженных поминальных сухоцветов. чужие слезы и истерики — это грязь. ее не смоешь с рук даже святой водой. если захочется отрубить себе кисти, эта грязь проскользнет дальше, вверх по телу. она заползет в ушную раковину и начнет неистово стонать. эту боль несет в себе любой, даже с виду самый хладнокровный убийца — чужие слезы на похоронах, чужие слезы, стекающие вниз по гранитной посмертной плите, чужие слезы на черном платке. но проваливаясь в царство снов, можно забыть о том, какой ты грязный. какой ты мерзкий и безжалостный, какой ты есть. итачи редко удавалось хорошо отоспаться, у него были проблемы со сном, но когда ему все-таки удавалось расслабиться тихой ночью, каждый нерв его тела посылал ворох приятных покалываний в избитые конечности. он забывал обо всем: о том, что он — никакой не герой, никакой не защитник, никакой не брат, не сын, не отец и не дядя. всякий раз во сне ему является родное поместье, идеально круглый пруд во дворе. там белоснежные лепестки кувшинок остаются неподвижными, подслушивая все секреты дома, там сестры-стрекозы шелестят прозрачными крыльями и шепчутся о своих летних делах. зарево закатных лучей опаляет последним теплом перед тем, как луна взойдет на черный ковер. где-то совсем близко скрипит дубовый пол. — отец! он видит статную точеную фигуру вдалеке, напоминающую ему натянутую струну. итачи кричит снова, колено уже сгибается, чтобы привстать с июньской травы и пойти навстречу. под напряжением струна лопается, издавая ужасный скрип. отец показывает сыну свое лицо, на нем жуткая пелена отчаяния, улыбка, выражающая неизбежность. с горла хлещет фонтан, кровь стекает на кимоно, небрежно накинутое для вечерней прогулки по окрестностям поместья. — я горжусь тобой. ты очень добрый ребенок ты очень добрый ребенок ты очень добрый ребенок ты очень итачи успевает проснуться прежде, чем по цепочке узреть лица всех своих родных, матери, младшего брата. нет. лицо брата не было сокрыто кровавой маской. в конце этого повторяющегося каждую ночь кошмара мальчик не падает вниз, утыкаясь носом в татами, бездыханно превращаясь в одну алую лужу. ноги саске уносят его прочь, детский голос надрывается и хрипит, но не от залившейся в глотку крови, а от оглушающего крика. итачи до сих пор перед тем, как провалиться в сон, утыкается одним ухом в ладонь, перевернувшись на бок, а другое ухо прикрывает сверху подушкой. ему кажется, что до него эхом все еще добирается тот самый истошный звук. когда он догонит его, ушные перепонки тотчас лопнут, зубы раскрошатся, и эта пыль осядет на легкие, создавая плотную пленку, мешающую вздохнуть. человек способен ощущать вкус. и итачи живет всю свою жизнь с этим противным металлическим привкусом во рту, он ему роден, как ничто другое. человек способен осязать. но не дотрагиваясь ни до кого без надобности, итачи давно забыл, каково это — нежно прикасаться к чужой коже. человек способен чувствовать запахи. а итачи давно привык к запаху крови, для него это не менее естественно, чем аромат матча из чайной лавки. человек способен видеть. и какой бы ни была ужасающей картина перед глазами, итачи уже начал терять остроту зрения, отвратные сцены отныне расплываются, становятся нечеткими, туманными. человек способен слышать. но звук — это волна, сбивающая с ног. слуха итачи точно не лишится до самой смерти, и в свою последнюю минуту он будет слышать голос саске. он представляет, каким будет этот голос. грубым и хрипящим? истерическим и взрывающимся? надменным и усмехающимся? уж точно не вкрадчивым и ласковым. и это, пожалуй, единственное, о чем итачи жалеет. это самая болезненная часть его существования, но он не смеет пожалеть себя, пожаловаться хоть кому-то. итачи ни на что не имеет права в отношении саске. может лишь ждать своей участи. и так проходят годы, месяцы, недели, дни. день. каждый день — это один и тот же день. нет смысла даже описывать эти двадцать четыре часа. они состоят лишь из сожалений о чем-то навсегда утраченном, навсегда увядшем. будто последняя весна окончилась вечной зимой, и она больше никогда не отступит, она собирается убить все живое на своем пути, словно небесный судья. снова проснувшись в холодном поту, итачи зашелся в болезненном кашле, ладонь машинально тянется, чтобы прикрыть рот, но на нее выплевывается кровавая каша. он просто смотрит на нее, вглядываясь в оттенки красного, просто вытирает руку о грязную простыню. все так просто, если отключить разум. но внутренний голос может заткнуть лишь смерть. а итачи даже убить себя не смеет. не смеет лишить своего брата жизненной цели, заветной мечты, самого сокровенного желания. итачи давно понял, что не так важна суть цели, главное то, что человеку есть ради чего жить. так смешно, так глупо. он живет, чтобы быть кем-то убитым. он существует ради того, чтобы кто-то забрал его жизнь. итачи покорно хранит свое тело и душу для того, кому она нужнее, чем ему. это ненужный мешок с барахлом. но бог — хитрый шут. он подшутил над итачи, одарил его проклятием, заставил тело болеть неизлечимым недугом. казалось, сам правитель мира не на его стороне. даже самоубийство об братский клинок неприглядно для бога. ему, наверное, хочется сделать как можно больнее — запретить воплотить единственный план умирающего в жизнь. гомерический смех спускается с небес прямо к лачуге итачи. он вновь слышит этот вопль, хочет залить уши серной кислотой, хочет вонзить кунай поглубже. черный плащ не способен согреть, серебряная цепь ощущается тонным грузом на шее, хлопковые штаны повисли на костлявых бедрах. итачи не смотрелся в зеркало будто бы вечность. дай ему шанс, и он еще вечность не взглянет на свое отражение. он сидел в одиночестве посреди холодных простыней, глядел в деревянный потолок, покрытый копотью, и тихо сходил с ума. горло саднило от постоянного раздирающего кашля, пальцы потеряли былую чувствительность, черные волосы начали выпадать, оставаясь на ладонях соломенными комьями. раз — война два — революция три — геноцид итачи встает со спального места, пропитанного кровью и слезами, накидывает на тонкие плечи плащ и ковыляет до выхода из незнакомой хижины, что на одну ночь стала его пристанищем для передышки. — у меня нет дома. он знает, что сегодняшний день — тот самый день. первый за долгие годы день, непохожий на другие дни. хмурится небо над больной головой, шаг становится увереннее с каждым пройденным метром. раз — шаг два — взмах три — смерть он долго думал, какой же день станет последним. наверное, каждый человек в предсмертном состоянии страдает от навязчивых всплывающих в голове мыслей о финальных словах, но только не он. ему кажется, что даже самые искренние, самые правильные и нужные слова не надо и пытаться найти. голос должен сложиться в последний истошный вскрик, он должен въесться в разум саске, встать на нужную полочку в голове, как трофей. раз — белый два — красный три — черный саске не будет бояться его голоса, для него он будет медом литься в раскрытый рот, такой сладкий. жадный язык слизнет каждый страдальческий утробный крик подчистую и попросит еще. развращенный детскими травмами разум такой голодный и ненасытный, и можно всю жизнь прожить в поисках тех самых ощущений, которые заполнят внутреннюю пустоту. пустоту, которую не заполнила мать. пустоту, которую не заполнил отец. пустоту, которую залил кровью брат. она бурлит внутри, кипит. обжигающе горячая, в ней испаряются ощущения, чувства, оставляя от себя лишь дым. дым зажженных поминальных сухоцветов. шеи не хватит, чтобы таскать в медальонах фотографии всех потерянных любимых и родных. костей не хватит, чтобы нести это все на себе, не сломавшись. и в убежище учиха так холодно. костяшки пальцев в миг краснеют. краснеют от стыда, температура ни при чем. итачи поднимает голову, заставляя себя взглянуть на герб родного клана, практически давится от отвращения, зарывая поглубже свои эмоции, надевает маску безразличия и идет так. и идет так прощаться с целым миром, которым так и не смог насладиться, идет прощаться с последним любимым человеком, дабы поставить долгожданную точку, чтобы больше не жить так, не жить. — я горжусь тобой. кому не хватало этих слов? итачи видит, насколько вырос его младший брат, насколько сильно он старается причинить ему самую невыносимую боль, насколько дрожат его веки в предвкушении чужой агонии. насколько? если бы кто-то в этом мире смог понять это, измерить, удостовериться лично, то саске не было бы настолько одиноко. так смешно, так глупо. две разные жизни, две разные пары глаз, два разных пути перед ними, а пустота одна на двоих, одна. итачи крепко сжимает пальцы на кунае, чувствует, как ногти гнутся от силы хвата. он кусает практически до металла собственный язык, чтобы молчать. а почему клан учиха в свое время был одним самых устрашающих и могущественных? потому что глаза не могут лгать. в них отражалась братская гордость и, конечно, простое человеческое сожаление. саске — такой добрый ребенок. добрые дети всегда хотят порадовать старших, показать им, как сильно уважают и любят, так ведь? этот клинок, заклинивший посреди внутренних органов итачи — самый показательный пример исключительного добра и уважения к старшим. знал бы саске, как итачи рад замолкнуть навечно, то, наверное, не подошел бы к нему и на метр. прокаженный скиталец. его пальцы больше не могут сложиться в разрушительные печати, его глаза больше не могут различать силуэты, его легкие наполняются тяжелой жидкостью до краев, взахлеб. может, это и есть истинное и величайшее счастье — прожить свой последний день так, как ты всегда и задумывал? кому вообще предоставился богом такой всемогущий контроль над своей жизнью? он срывает с поля божественного сада благословенный ликорис и вкладывает его в прядь смоляных волос за ухом итачи. ласковой ладонью бог достает из золотых ножен священный клинок, припускает его к подбородку и заставляет приоткрыть рот. отчего-то у бога этого знакомое лицо. — прости меня. первый вздох был легок и свеж, словно первый в году снег. когда саске натянул вязанные бабушкой носки и прихватил с собой шарф по просьбе мамы, он помчался на маленьких ножках до тренировочного поля старшего брата. малыш спрятался за деревом и глядел издалека, восхищаясь. нос покраснел то ль от холода, то ль от смущения. саске робко зашагал к итачи, белый наст скрипел под ботинками, раскрывая чье-то присутствие молодому ниндзя. старший обернулся, на его лице была чистая непринужденная улыбка, счастье. тепло вливалось в каждую клеточку тела саске, будто долгожданный горячий чай после долгой зимней прогулки. казалось, иней начал таять и стекать кристальной водой с черных ветвей вниз по стволу. — может быть, в следующий раз. саске, нахмурив брови и надув губы, потянулся маленькими ладонями к сугробу, обиженно сдунул прядь со лба и начал возиться в снегу. когда итачи соизволил перевести на него свое внимание, повернул голову в сторону младшего брата, как тут же получил снежок в лицо. да, такой уж он ребенок. смех. второй вздох уже давался труднее, в нем ощущалась тоска. когда саске часами бродил по пустой комнате, разминал ноги и руки, тянул мышцы до горячей ноющей боли. он ожидал своего брата, смотрел на настенные часы, словно от этого стрелка пойдет быстрее. итачи пообещал потренироваться вместе с ним после того, как завершит свои важные дела. времяпрепровождение с саске никогда не входило в число его важных дел. глупый ребенок слонялся по дому, сдувал пыль с книжных полок, натирал мозоли на ступнях, тратил бесценное детство на одинокую скуку. к его окну прилетела ворона чернее горных пород, а саске лишь раздраженно распахнул ставни и резким движением руки отпугнул птицу. но услышав шум в коридоре, его глаза тут же заискрились, щеки растянулись в улыбке от предвкушения. однако, увидев старшего брата, мальчику стало не по себе. итачи казался безумно уставшим, пальцы дрожали от перенапряжения, одежда выглядела ужасно пыльной под светом увядающего солнца. младший протянул ему руку, такую же раскрытую, как и его юное сердце. — может быть, в другой раз. рука сжалась в кулак, до уха итачи донеслось недовольное фырканье. через мгновение саске убежал, заперся в своей комнате, громко и демонстративно топнул и, бормоча что-то себе под нос, сорвал со стены часы. ему не нужно было знать время, если никто не собирался приходить вовремя. ему не нужно было знать время, если никто не заботился о том, как он его проводит. а итачи, отчаянно собравшись с мыслями, стучался в закрытую дверь, но ответа не было. не объяснишь же маленькому мальчику, что такое долг перед родиной, что такое неотложные государственные дела, что такое время для тех, у кого его отнимают насильно. да, такой уж он ребенок. крик. третий вздох оказался самым тяжелым, его уже практически невозможно было сделать, но доживающий последние мгновения организм поддался навстречу инстинкту самосохранения, лишая итачи заветной смерти. ужасающе бездонное чувство растяжения одной секунды в минуту, одной минуты в целые сутки, словно он заключил себя самого в демоническую иллюзию. итачи пережил все стадии проклятой жизни в ту самую секунду, которая, казалось, все не хотела заканчиваться. и какой бы сладкой не представала в голове кончина, по концу всегда остается лишь горестное сожаление. его руки ослабли настолько, что он прилагал все оставшиеся усилия, чтобы сделать одной простой жест. ноги обратились камнем и итачи придавила сила своих же печалей. он бы так хотел попросить уверенности в своих словах у бога, так хотел предстать перед ним освобожденным, простившим самого себя, но с неба не упала ни одна капля жалостливых священных слез. — я раскаиваюсь, — прошептал внутренний голос итачи, даже не пытаясь вырваться наружу. сквозила надменность, усмешка. может быть, в следующей жизни он сможет узнать, что правильно, а что нет. — следующего раза не будет, — сказал итачи, делая свой голос нежным ненамеренно, натягивая последнюю в своей истории маску — ласковую улыбку, специально. и саске будет жить так, не зная, что правильно, а что нет. осталась бы хоть одна фотография, хоть одна, да не осталась. молчание.