Ворота разума

«Дорогой дневник, Вот уже третий день, как я заперт в своей собственной черепной коробке. Хотя может и не моей? Здесь довольно комфортно, однако, могу отметить, весьма душно. Терпкий запах человеческого тела резко бьет в нос, однако я уже приноровился и почти его не чувствую. Мне здесь очень одиноко, единственное, что осталось со мной — мои мысли. Так вот, позволь мне порассуждать на одну весьма занятную тему. Раньше я думал, что самое интересное у нас в голове — это мозг. Но я ошибался, очень сильно ошибался. Этот маленький влажный упругий комочек, пронизанный кровеносными сосудами и еще бог знает чем — не самая важная часть нашей головы. Если сделать продольный разрез этого незамысловатого органа, то можно приметить две практические одинаковые половины — правую и левую. Или, как принято говорить в довольно узких кругах, правую и левую доли полушарий. Так что мозг я обследовал буквально за два часа моего пребывания здесь, этого мне хватило для того, чтобы осознать, что он бесполезен. Абсолютно бесполезен. Нет, возможно, при любых других ситуациях, в иных условиях, он мог бы помочь, но, к сожалению, точно не в этой. Я должен найти иной способ выбраться из этого кошмарного и жуткого места. Оно невероятно пугает. Я постоянно слышу какие-то трески, будто ощущаю кожей, как нервы проводят электрический импульс. И этот шум. Этот грёбаный гул, который не прекращается ни на минуту! Я обязательно выберусь из этих чертогов самого дьявола!» Мужчина отложил маленький, потрёпанный от времени блокнотик и ручку в сторону. Хоть он и не верующий человек, но за эти ничтожные три дня, что здесь находится, уже, кажется, миллион раз пытался, судорожно теребя голову пальцами, ковыряя сухую и грубую кожу головы до крови, вспомнить все молитвы, что зачитывала ему перед сном бабушка. А он, наивный дурак, тогда думал про себя, лежа в уютной постели: «во дает старуха, сколько лет, а она до сих пор на бога надеется, шепотки всякие себе под нос молвит да крестится на каждом углу». Будучи ребенком он постоянно рассуждал: «неужели я так же, как и все старики, сойду с ума, растеряю все остатки разума? Нет, я не позволю, это может случиться с кем угодно, но не со мной». Воспоминания снова накатили противной волной жгучих соленых слез, что струйкой потекли по уже давно обескровленным щекам. — Так, спокойно, Федор, нужно собраться, чтобы не остаться в чьей-то черепушке на всю оставшуюся жизнь, — как бы в утешение произнес мужчина. В голове на фоне острых вопросов выживания пронеслась с глухим, но весьма отчетливый стуком толи полуфраза, толи полувопрос: «Федор?» В потоке неразборчивых мыслей он пытался поймать те заветные молитвы. Не получалось. Да и прошло много времени, с тех пор как он последний раз их слышал. Может, лет тридцать, сорок, а может и все шестьдесят. Старик скрестил руки на груди, опрокинул назад голову и в привычном, но уже весьма нервном и параноидальном тоне произнес ту самую пресловутую фразу, прочно засевшую в голове: «Господи, спаси и сохрани, Господи, спаси и сохрани, Господи, спаси и сохрани» — А к черту! Крикнул он во весь голос. Уже не надеясь на помощь бога, мужчина обратился к нечистым силам, взывая на помощь самого Сатану, правителя ада. — Ты же тоже был предан Им, так помоги мне. Казалось, он сошел с ума. Он был уже вполне готов отдать свою душу в обмен на свободу, чтобы вернуться домой, чёрт, чтобы просто выбраться из этого зловонного места. Старик осел на колени, скрючивши в непонятном изгибе горбатую спину, и начал сквернословить: — Господь, помилуй! За что мне такое наказание?! Какие тяжелые грехи повисли на моих плечах, что ты решил меня покарать таким грязным способом? Ну не могу я больше это терпеть! Не могу! Видеть каждый день эти отвратительные узоры на костях! Кто их вообще выводил? Уродство… Поняв, что его уже ничего не сможет спасти, что он не сможет ухватиться за ту самую спасительную «соломинку», он горько зарыдал. И подумал про себя: «Да разве бог существует, если позволил такому произойти с моей Марусей». «Маруся», мужчину словно обдало кипятком. — Машенька, милая, как же я тебя оставлю? Нет! Он понял, что нужно отсюда выбираться. Мужчина попытался встать на скользкую поверхность мозга, однако нога мягко провалилась в какую-то выемку. После долгих попыток подняться он все-таки нашел опору и встал на самую кору мозга, начал рассматривать какие-то замысловатые иероглифы на теменной кости, затем перевел взгляд на лобную. Пробежался глазами также и по височным, клиновидной и решетчатой костям. Нет. Ничего не понятно. — Ерунда какая-то. Тьфу ты! Грязно выругнувшись себе под нос, мужчина обмяк и, свернувшись в позе эмбриона, лег на полушария мозжечка. А где-то вдалеке прозвучало глухое, совсем тихое: — Дедушка, дедушка. Ты меня слышишь? Однако дедушка этого уже не услышал. *** 16 июля 1978 года, г. Элиста На улице стояла сухая жаркая погода. Летний зной прогрел деревянный дом до такой степени, что избушка стала напоминать саму преисподнюю. Легкий ветерок качнул светло-зеленые занавески в комнате дедушки. Это лето было весьма щедрым на всякого рода растительность. Сухие высокие степные травы, не стесняясь быть обнаруженными, уже внаглую стучались в окошко. Маша грустно усмехнулась: «Раньше дедушка косил траву. Он называл это «особым еженедельным ритуалом» и не позволял никому другому даже думать о траве вокруг дома». Сейчас же это делать некому, после жуткой аварии Маша осталась инвалидом на всю жизнь. Живет она одна со своим дедушкой. Больше никого не осталось. Было тяжело одновременно следить за своим здоровьем и ухаживать за потерявшим рассудок дедушкой. Конечно, государство обеспечивает их продуктами и предметами первой необходимости. Но. Это абсолютно не та жизнь, которую она хотела прожить. Смахнув, собравшуюся в уголке глаза слезинку, Маша подцепила густую кашу ложкой и поднесла её к дедушке: — Давай, съешь хоть ложку, — проговаривала Маша вслух. — Маруся! Мне нужно выбраться! Я не могу ее оставить. Девушка слышала эти слова регулярно на протяжении уже нескольких месяцев. Раньше он говорил сложными предложениями, пытался строить диалог. Сейчас же, казалось, рассудок полностью его покинул. Хотя периодически он произносил еще одно слово, точнее имя «Фёдор». Единственный Фёдор, которого она знала, являлся близким другом дедушки, с которым он воевал в Великой Отечественной войне. Он умер, подставившись под пулю, которая предназначалась её дедушке. Повернись судьба иначе, Маша бы и вовсе не родилась. Она это понимала и потому была безмерно благодарна этому человеку. Под звуки неразборчивого мычания дедушки Маруся подошла к окну. Посмотрела на копошившуюся на подоконнике пчелу и продолжила размышления: «А ведь я мечтала быть актрисой, но кто меня возьмет на роль сейчас? Разве что играть чудачку какую-нибудь в цирке. А дедушка? Он поистине великий человек, который сделал столько всего для продвижения отечественной медицины. А сейчас о нем почти никто и не вспоминает». Взор девушки устремился на книгу, которую она трепетно берегла столькие годы, серые глаза мельком пробежались по её названию: «Михаил Афанасьевич Чесноков — доктор медицинских наук, первый нейрохирург Советского Союза». Девушка села за стол, на котором лежала книга. Подумала: «И как все-таки жизнь несправедлива!». Затем достала старый блокнотик и принялась выписывать каллиграфическим почерком: «Дорогой дневник,..»