Разные

Карина встретила Машу на железнодорожном вокзале, этакая мальчик-девочка в свои двадцать пять. *как же она меня узнала* − задалась вопросом Романова, но эта глупость была вытеснена осознанием, что Маша бы отличила её ото всех других. они никогда не встречались ранее, не обменивались фотографиями за эти два года ирреального общения и вот теперь, маша сорвалась и приехала к карине. встреча их была бессловесной: Карина пожалела для неё своё приветстви? молча, закинула её увесистый багаж на плечо, это выглядело легко: девочка была сильной. девушки направились в такси, здесь их было много, стройным рядом они преграждали свободный путь вон из галдящего разноязычного вокзала. смотрелось не очень. Карина ростом 1, 60. у неё бесшумные кеды, потёртые джинсы, пуховик. её глаза карие, волосы темно-русые, вьющиеся от природы. рост Маши где то 1,70. она любительница кепок, поэтому как просыпается, сразу надевает её. у неё зелёные глаза и каре. также на ней дизайнерские брюки, лёгкая блузка и кожаная куртка. Романова приехала из благоприятного тёплого климата, не обременённого снежной зимой. - ты не рада меня видеть? − осмелилась на вопрос Маша, будто боится её. как бы тут не боятся, когда человек старше её на пять лет? - рада, но это лишнее, ты же знала, что я не хотела встречаться, − у неё оказался именно такой голос, который Мария слышала, читая её обыденные приветствия в сети. напряжение между ними буквально улетучилось, когда Карина расплатилась с таксистом и повела Машу в свою квартиру, где жила вместе с матерью. хоть Карине и двадцать пять, а не пятнадцать чтоб жить с мамой. но мать Долиашвили настоящий манипулятор, и не хотела отпускать свою дочь жить одну. а пора уже. а Романовой всё равно было просто с ней, даже несмотря на её молчание и холодность, она была той, с кем Маша говорила всегда. - мам, Маша поживёт у нас, хорошо? − женщина в прихожей улыбнулась ей, а она не успела с ней даже поздороваться. - ох, ладно, − коротко бросила мать, надевая ботинки на ноги, − но где же мы разместим твою подругу? − уже на выходе резонно поинтересовалась женщина. - в моей комнате, поместимся как-нибудь, − Карина невозмутимо скрылась за первой же боковой дверью, очевидно и являвшейся той самой «её» комнатой, а Маше оставалось лишь извиняюще улыбнуться перед матерью Карины и проследовать за ней. квартира была небольшой, малогабаритной трёхкомнатной, но кровать у Долиашвили была хорошая − полтораспальная. Карина открыла свой шкаф и начала складывать в него вещи Маши, как раз заполнились пустующие не первый год вешалки и отделы для белья. - а где я буду спать? − спросила Романова - со мной на кровати, ты против? − слишком просто Карина это сказала, а Маша просто отреагировала. мать Карины думала что она нормальная, Карина знала, что нормальная − Маша, но сама Маша не была категорична в том, что они − разные. − нет, − получилось убедительно, даже для самой Маши, но она всё равно отвернулась. - если ты не хочешь… − предложила Карина повести Машу на прогулку, но замолкла на полуслове. - хочу. − воодушевлённо согласилась, твёрдо решив сломать всё больше воздвигающиеся между ними барьеры молчания. и у неё это получилось. Долиашвили была очень внимательна к ней, «ты мёрзнешь» и «вот, накинь это» звучало через каждые сто метров их незамысловатой прогулки, а Романова улыбалась, пытаясь смотреть в глаза своей вдруг неразговорчивой подруги и отрицательно качать головой. Карина хмурилась, но не настаивала только до следующего несильного порыва ветра. когда они вернулись с прогулки, обнаружили на столике в прихожей записку. "останусь ночевать у тёти Марины. не скучайте без меня!* − записка была написана твёрдой рукой матери Карины и абсолютно ничего не значила. в зеркале прихожей во время прочтения вполголоса подругой, Маша наблюдала за их отражениями: гламурная куколка и нескладная девчонка − мы были похожи. Карина не смотрит на Машу: читает крохотную записку матери (интересно, там ведь всего пара слов?), но Маша не пытаются её отвлечь, просто сцепляет их пальцы в замок и поднимаю на свет зеркала − красиво.. - можно я нарисую тебя? − теперь Карина смотрит на неё, − в её отражение и она медленно кивает. девушки не используют ни единого квадратного метра квартиры, всё-таки не ее ведь, только пределы её собственной комнаты. Долиашвили терпеливо ждёт у небольшого окна с раздёрнутыми шторами: на улице холодно, пятнадцатый этаж, люди снизу не видят её сосредоточенного лица в окне, не видят Машу позади неё − обнажённую, холодную со стекающими вдоль тела нестройными каплями − не вытертыми.. рисовать будет неудобно.. а Карина рисует.. мягкие волоски кисти художника щекочут тело Романовой, она не поддаётся, но млеет от этих лёгких прикосновений, не хочется её прерывать, но с губ срывается: «не надо» а Карина продолжает.. слишком суровые её глаза гипнотизируют и вводят дребезжащее тело маши в транс, она прикусывает губы изнутри, а руки вытягивает над головой: «зачем?» − повторяет в голос. Карина не слышит.. она слилась с кистью воедино, игнорируя Машу, неспешно разводит свою палитру между напряжённых её полукружий, слабо розовые соски отвердевают, и пунцовый их цвет кажется, уже отражается в приглушённом свете настольной лампы. ровные полосы на впалом животе, попеременно чёрные и белые, Маша не умеет дышать и наверное просто не должна это делать, а Карина стремительно перемещается на вытянутую шею, небрежно отбрасывая мокрые пряди Маши вверх: здесь преобладает красный − она хочет больше огня. и Маша тоже.. руки Романовой трясутся сильнее всего, но её это не останавливает, она готова продолжать несмотря ни на что, не смотря на Машу, она уже изнемогает под внимательным выведением ею очередных всполохов разжигающего костра на её бедре: огня становится слишком много, очень скоро Романова не сможет его выдержать.. - прекрати-ии-и − молит свою безжалостную художницу и всего лишь на миг Карина замирает перед последним штрихом по её сжатым губам. Маша всё ещё не может пошевелиться, она ищет взгляда Долиашвили, и хочет найти в нём ту же безысходность и полное смирение, что затопляют её расширенные зрачки, но Карина опускает ресницы и скрывает от Маши свою душу, и тихо стонет, не уверенная, что ей разрешат говорить. - прости… − шепчет, накрывая пересохшие губы Маши: им нужна сейчас эта влага. это было невесомое прикосновение, неумелое, неуклюжее, но тем не менее, пославшее тысячу разрядов тока по телу Марии, мириады звёзд её глазам. что-то, что оставалось ею до конца непонятым и непринятым, и это ощущение не спешило покидать Машу, хотя она давно отстранилась, только надавливая на её плечи, слишком нервно сжимая и разжимая свои пальцы. она ждала… она ждала реакции Романовой, её глаза, такие же нервные и лихорадочные как и её руки, с содроганием пытались прочесть ответ в взгляде, в глазах, похожих на её, того же оттенка, но с другим привкусом. Карина ждала.. тело Маши и душа стремились только к одному – быть ближе к Карине, с упоением прочертить контуры её лица кончиками пальцев, почувствовать её кожу, ощутить её реальность, притянуть её сильнее и снова пережить сумасшедшие мгновения от поцелуя и восхитительного вкуса её губ, разрешить им обеим больше, чем когда-либо будет позволено. но Карина не знала, она считала Машу нормальной.. Долиашвили не дала себе времени на раздумья: обхватив Машу в кокон объятий из своего тела обнаженного, совершенного для него. её ноги оплетала Маша, а лицо зарывалось в шею. рука художницы с тонкими изящными пальцами, ласкала клавиши пианино на покрытой мурашками коже и спускалась ниже и ниже − ей хотелось более высокой ноты, Маша хотела услышать эту музыку.. никто не касался Машу так, так бережно, так осторожно, нежно-проникновенно..высоко. Маша слышала Карину − эту песню, песню их тел, когда огонь, опоясывающий бёдра Маши, проникал глубже через умелые касания пальцев Карины, раскрывающих её как лепестки розы, ласкающих сбрасывание первой росы. когда голос Маши, охрипший до сипоты, был не в силах испортить эту мелодию, звучащую отовсюду вокруг и внутри их. Карина обняла её маленькую грудь одной рукой, ничего не оставляя себе она возносила её на небеса, довольствуясь только своей картиной, пожираемой языками пламени. Карина повернула лицо Маши, чтобы впиться в её губы поцелуем, жадным, ненасытным, безответным. Долиашвили прокусила её нижнюю губу, и струйка крови потекла по подбородку вниз, добавляя алой краски в разгорающийся пламень её костра. - Кари-и-на− выдохнула Маша. - тише, − спускаясь к шее и прихватывая бьющую током жилку, прошептала художница. - Кариин− так же еле слышно, бессильно повторила Романова. дорожка поцелуев и ещё более близкое её родство с телом Маши, её бёдра, голые и скользкие прижимающие Машу к себе изо всей силы. - сделай же что-нибудь! − Маша обвиняла её в своей истоме, обвиняла в холодности к ней. бессовестно подаваясь на её откровенную ласку, ластясь против воли к её пальцам − красивым и тонким, заботливым и аккуратным..внутри неё везде. − сделай! − почти с отчаяньем, на грани крика в полном безумии её рук, − сделай.. − извиваясь раненой кошкой, кровоточащей раной, побитой собакой − ммм.. в полном серебре заката за мокрым стеклом, в тишине опадающих хлопьев снега, Маша прокричала имя своей любимой: - Карина!− и услышала тихий, уставший отклик вознёсшейся вместе с ней ко звёздам любимой, просто потому что сделала меня своей. - ты приятно пахнешь, словно кто-то неправильно смешал розы с мускусом в твоих волосах, − самая длинная фраза, которой она удостоила Марию, с момента их встречи. Романова улыбнулась, сокращая разделяющее их расстояние на слишком огромной для них двоих кровати. Маша тянет свою израненную губу к её исцеляющим губам и прикрывает глаза, уставшие смотреть на яркий свет солнца, обнимающию её, ожидает отдыха от сомкнутых век, всё равно видящих её через непрочную завесу. Карина исцеляет, осторожно целуя губы Маши, неспешными шагами коротких поцелуев, они улыбаются − губы, а из-под опущенных ресниц вырывается одинокая слеза, скатываясь по щеке, чтобы затушить тлеющие угли огня, но.. Маша уже дышит слишком часто.. - ты же нормальная? − запоздало вспоминает художница. Маша одаривает её наглым взглядом блестящих глаз: - твоя любовь оказалась заразной.