Чувства, взятые напрокат

Мисс Габриэлла Бьянко

Несколько дней назад. Палермо, Италия. 06:45 AM       Я не могла заснуть с того самого момента, как Джованни покинул дом семьи Денаро. Теперь в теле окончательно поселилось чувство одиночества и пустоты, потому что здесь, в Италии, в этом доме я и правда одна, за исключением Рафаэля, который теперь должен был ходить за мной по пятам, но на этом настоял Джованни, и я понимаю его опасения. Да, я хорошо провела время с женой Дрэго — Андреа, но было ли это основанием на все сто процентов доверять семье Денаро? Конечно же нет.       И все же, я не могла больше валяться в постели и тупо смотреть в потолок, размышляя о том, чем заняться в такое раннее время. Повернувшись на бок, чтобы дотянуться до телефона, заметила на столе флешку, которая так и осталась лежать после вчерашнего дня на тумбочке возле кровати, а я не смела притронуться к ней, потому что боялась прочитать, узнать, увидеть, что же она таила в себе: какие тайны и секреты, от которых наверняка все застынет внутри…       Я придвинулась к тумбочке ближе, усевшись на ягодицы, поджав под себя ноги, и взяла флешку в руку, прокрутив несколько раз между пальцев. Оглядевшись по сторонам, заметила, как лучи солнца медленно подкрадываются к кровати, скользя по полу сквозь тонкую щель между двумя шторками. Прикусив нижнюю губу, положила флешку на кровать и спустила ноги на пол, быстро проходя в другую часть спальни, где стояло небольшое мягкое кресло, на котором лежал мой дорожный рюкзак, а внутрь него помещался небольших размеров ноутбук. Кажется, он везде путешествует со мной, потому что мне необходимо мониторить сайт гончарной мастерской и распределять записи с учениками по дням недели, но сейчас занятия приостановились.       Я подумала, что либо сейчас узнаю, что таит в себе содержимое флешки, либо уже никогда не решусь взять ее в руки. Терять, в принципе, было нечего, потому что моя жизнь и так слишком запутана и потеряна в этом огромном мире.       Наконец, поставив ноутбук на кровать, включила его, затем вставила флешку в специальный разъем. Несколько секунд антивирусная программа проверяла ее, после я смогла открыть папку, в котором находился один-единственный видеофайл. Я нахмурила брови, не представляя, что это вообще такое, но ткнула на файл. Одна секунда, и мое имя огромными буквами расплылось на экране, затем я услышала тихий плач ребенка. Картинка стала появляться чуть позже, но я точно разглядела Витторио и маленького Дрэго.       — Моя крошка, — послышался ласковый женский голос, и камера направилась на ребенка, лежащего в детской кроватке, будто он только-только родился. — Элла, моя маленькая Элла, — снова женский голос, после из-за кадра появилась женская рука, которая протянулась к ребенку и поправила шапочку на голове.       — Мама, почему Элла, если ее имя Габриэлла? — спросил Дрэго, и я отбросила ноутбук в сторону, попятившись от него, к спинке кровати, будто обожглась, будто ноутбук и то, что на нем показывают, могло убить меня.       И это правда убивало. Вырывало последние живые внутренности, последнюю жизненную энергию, которая хоть как-то заставляла продолжать дышать и жить.       Спустя несколько минут я вновь приблизилась к ноутбуку и нажала указательным пальцем на кнопку пробела, чтобы остановить видео, которое все еще шло, но я не могла ничего слышать, потому что единственный звук, который отдавался в ушах, — бешено колотящееся сердце.       С каждой секундой я все больше понимала, что ребенок на экране — я, а женский ласковый голос, произносящий имя «Элла», принадлежит моей матери, имя которой я даже не знала, потому что не удосужилась дослушать рассказ Витторио о том, как они вообще решили отдать меня, а теперь, кажется, жалела об этом.       Так… мама звала меня с помощью сокращения «Элла»? Как мозг мог не запомнить этого? Да, я была слишком мала, но если в этом видеофайле присутствовали и дальше снимки со мной, где я росла, то почему память не воспроизводила их? Почему я предпочитала сокращение от своего имени именно «Габи», а не «Элла»? Может, потому что в глубине души и где-то там, на подкорке, знала, что ненавижу его? Знала, что оно делало больно?       Я сделала глубокий вдох и снова потянулась рукой к кнопке пробела. Придвинув к себе ноутбук и поставив его к себе на ноги, стала внимательно смотреть дальше.       — Просто мне нравится такое сокращение, малыш, — ответила мама, обращаясь к Дрэго, и камера переключилась на него.       Тогда еще маленький брат протянул к моей той версии руку и аккуратно потрепал за щечку, говоря, что я очень милая, отчего я улыбнулась. Кажется, Дрэго и правда любил меня, по-настоящему, как родную сестру, которую он потерял на несколько лет. И на самом деле я даже не задумывалась до этого момента, каково ему было знать, что где-то там, в Нью-Йорке, живет некая Габриэлла Денаро — сестра, родная кровь… Я же ничего не знала о своей настоящей семье, и можно смело сказать о том, что в каком-то плане мне было и правда легче, чем им всем, а я повела себя как чертова эгоистка, сразу накинувшись на Витторио…       Продолжив смотреть видео, заметила другую дату в углу, да и теперь на экране появилась красивая женщина с голубыми глазами и темно-рыжими волосами. Так вот в кого я…       — Селеста, — послышалось за кадром, кажется, это был голос Витторио.       Женщина повернула голову, отвлекаясь от камеры, при этом держа на руках меня.       Селеста… Красивое имя.       — Я тут пытаюсь уложить Эллу спать, — сообщила она, и я опустила глаза вниз, смотря на себя.       Теперь я и правда подросла и металась у мамы на руках, что-то кряхтя себе под нос и морща нос. Я невольно засмеялась, потому что это было так мило и смешно, но я вообще не узнавала себя, будто это был совершенно другой человек.       — Самолет через пару часов, мы должны выезжать, — снова послышался голос Витторио, и мама вздохнула.       Камера, насколько я поняла, просто стояла на какой-то возвышенности, ее никто не держал, поэтому мама могла спокойно ходить по комнате, пытаясь при этом успокоить меня, но я все не унималась и теперь вовсе закатила истерику.       Я задумалась, а не этот ли день стал точкой невозврата? Не в этот ли день родители решили, что самое время увезти меня в Нью-Йорк и отдать другой семье? Все указывало на это: большой чемодан, который виднелся в углу комнаты, Витторио, который сообщил о самолете, мама, которая шептала мне: «все будет хорошо, крошка», и я, которая плакала, будто чувствовала неладное.       На несколько секунд экран потух, а потом я услышала сразу несколько голосов, один из которых принадлежал Дрэго:       — Что? Мама, мы не можем оставить ее тут! La sorella deve tornare a casa con noi!       Сестрица… В голове тут же вспыхнул наш последний разговор с братом, где он так же назвал меня.       Дрэго, видимо, яро отстаивал мои границы, хотя на вид ему было… года два? Я даже не знала, какая у нас разница в возрасте. Но кто вообще послушает ребенка, который тогда еще ничего не смыслил в мире, в котором родился? Правильно — никто.       — Малыш, так будет лучше, но ты обязательно с ней еще увидишься, обещаю, — мягко ответила мама, и теперь камера находилась у кого-то в руках: судя по закадровому мужскому голосу, у Витторио. — Они же правда позаботятся о ней?       Она повернула голову к своему мужу, а я увидела стоящие слезы в голубых радужках.       — Как мы можем оставить Эллу здесь, дорогой? — прошептала мама, и мне стало больно.       Грудь в очередной раз сдавило, и я задышала интенсивнее, потому что казалось, что теперь окончательно задыхалась. Черт, у меня никогда не было панических атак, но это…       Я остановила видео в очередной раз и толкнула ноутбук в сторону, вставая с кровати, пытаясь восстановить дыхание, а в голове продолжали гореть красным светом слова мамы:       «Как мы можем оставить Эллу здесь, дорогой?»       Как? Как? Как?!       Но если оставили, то очень даже смогли. Да, сейчас в обиде и гневе желание сказать «легко и просто» было сильнее, чем когда-либо, но я остановила поток мыслей, потому что видела — теперь — что вообще это было не просто, по крайней мере для мамы, особенно для мамы. Мне даже казалось, что за время, которое прошло с момента моего рождения — первое видео — и до этого момента — отъезда в Нью-Йорка, — мама стала выглядеть более поникшей, а в голубых глазах больше не было того самого огонька, который присутствовал ранее.       Как же ты мог так поступить со своей женой, Витторио? Неужели все было и правда настолько плохо тогда, что ты не мог защищать нас всех?       В очередной раз я боялась подойти к ноутбуку и продолжить смотреть видео, будто это все — полыхающий огонь, и, если я дотронусь до него, он выжжет меня дотла, не оставляя и кусочка. Впрочем, внутри уже не оставалось ничего живого. Кажется, что без поддержки Джованни я вообще терялась в тревожных мыслях и теперь задавалась вопросом: как вообще жила без него? Но ответ был таков, что я вовсе не жила, а лишь выживала, по крайней мере, ради Эмилии.       И все же я снова собрала себя в кучу, стиснув зубы и сжав руки в кулаки, чтобы вернуться к просмотру. На экране то и дело мелькала мама, но теперь рядом с ней была еще одна женщина, и именно ее я называла мамой всю свою сознательную жизнь. И, конечно, моя маленькая версия не могла запомнить этих моментов, а когда уже была в более осознанном возрасте, рядом не было Селесты, лишь приемная семья. Вероятно, они снимали видео для семьи Денаро, и именно так родители следили за моим взрослением.       Честно говоря, я представляла, каково это, когда твой ребенок растет не с тобой, когда ты больше не можешь слышать в реальном времени его смех, голос, когда не можешь обнять его, ведь Маттео забрал у меня Эмилию, и я совершенно не знала, где она и что с ней, хотя в голове то и дело всплывало сообщение от Энолы Малевской, однако пока оно могло подождать, да и нужно было обсудить это с Джованни.       Видео прервалось на неожиданном моменте, казалось, оно еще должно было продолжаться, но теперь будто кто-то обрубил связь, и все разом пропало, и я уже хотела вынимать флешку, чтобы выключить ноутбук и наконец побыть с собой и своими мыслями, но на экране появилась… Селеста. Мама.       — Моя крошка, — мягко сказала она, и пальцы замерли в нескольких нещадных дюймах от флешки. — Моя дорогая Элла, Габи, Габриэлла.       Как только мое имя не сокращали, но именно родная семья звала меня «Эллой».       — Я знаю, ты злишься, и, если смотришь это, значит, узнала правду от своего отца, либо от меня, если я дожила до этого момента, — мама усмехнулась на камеру, пожав плечами, а я отвела глаза от экрана, потому что, нет, мам, ты умерла полгода назад, и мы больше не увидимся, по крайней мере в этой жизни точно. — Я не хочу оправдываться перед тобой, Элла, — сразу отсекла она, показав еще вдобавок и рукой, чтобы усилить слова, — поэтому здесь не будет речи о том, как я сожалею о своем поступке, хотя с того самого дня, как мы отвезли тебя в Нью-Йорк, я каждый Божий день думала о том, что совершила самую большую свою ошибку…       Мама чуть приподняла подбородок и быстро-быстро заморгала; скорее всего, пыталась таким образом не расплакаться. Затем снова опустила взгляд и посмотрела прямо в камеру, но казалось, что ее голубые радужки буквально врываются в мои, смотрят насквозь, будто мы с ней сидим друг напротив друга, и на самом деле я бы хотела этого, очень.       — Элла, дорогая, если сможешь, прости нас с отцом. Мы правда хотели уберечь тебя от этого мира и от войны, которую проходила наша семья, когда ты пришла в нашу жизнь.       Одинокая слеза скатилась по моей щеке, но я не стала стирать ее, да и двигаться тоже — просто как застыла на месте, так и осталась.       — Я так сильно люблю тебя, — последнее, что сказала мама, прежде чем сдалась — слезы стали застилать глаза и щеки, и видео оборвалось, вероятно, кто-то обрезал его.       А я и не знала, хотела ли еще слышать и смотреть этот видеофайл, потому что, чем больше я узнавала информации о себе, тем тяжелее воспринимала, тем более вот так — со слезами на глазах и со словами прощения.       Да, было тяжело смотреть на то, как родная мама прощалась, как испытывала чувство вины, хотя я понимала, что она, что Витторио должны чувствовать себя виноватыми из-за своего поступка. Однако теперь я и правда посмотрела на ситуацию другими глазами, хотя толком еще не знала всю историю и как все было на самом деле.       Мне необходимо было освежить голову, после — спуститься вниз, чтобы позавтракать и поговорить с хозяином этого дома, поэтому я выключила ноутбук, достала чистые вещи из сумки и пошла в ванную комнату. Спустя несколько минут в дверь постучали, и я вздрогнула, потому что уже потеряла счет времени, стоя под душем, закрыв глаза, пытаясь смыть с тела всю панику, которой меня то и дело охватывало. По голосу, нарушившему мою маленькую идиллию наедине с собой, я поняла, что это Рафаэль и что у него на телефоне висит Джованни, который хочет узнать, все ли со мной в порядке. Я ответила, что все хорошо, а потом поняла, что, наверное, и правда уже задержалась здесь, а Джованни пытался дозвониться до меня.       После слов Рафаэля выключила воду и поспешила к телефону, набирая номер Джованни. Изначально я не хотела, чтобы он знал о моих слезах и настоящем состоянии, но… сколько раз он повторял, что я не должна врать? Много. Но дело было даже не во лжи, а в том, что мне до сих пор трудно было признать, что кто-то и правда мог так заботиться обо мне…       — Кстати, как долетел?       Я, конечно, запомнила, что он боялся летать.       — Без тебя было гораздо страшнее, Габи, — ответил Джованни, и я растянула губы в улыбке.       — Ладно, больше я не собираюсь таскать тебя по самолетам, — издала смешок я, пожав плечами, следя за ним по видеосвязи.       — Если ты будешь сидеть рядом и держать меня за руку, я смогу все на свете, — признался Джованни, и я засмущалась, тут же краснея, отчего он сказал, что давно не видел моих румяных щек, а они ему, вообще-то, нравились.       Разговор мы закончили на дальнейших наших планах, хотя я до сих пор точно не знала, что стряслось у семьи Пеллегрини, но была уверена на все сто процентов, что Джованни решит возникшую проблему или проблемы.       Отложив телефон на тумбочку возле большого настенного зеркала с темно-коричневой деревянной рамкой, подкрасила ресницы и уложила брови — это все, на что я была способна в данный момент, и то думала, что это вовсе лишнее. Над одеждой не стала заморачиваться и надела джинсовый комбинезон со штанами и горчичную водолазку. Волосы все еще были влажными, но я не хотела тратить время на их сушку, поэтому расчесала, перебросила на одно плечо, посмотрелась в зеркало в полный рост и вышла из комнаты, желая доброго утра Рафаэлю, которого я еще не видела глаза в глаза, лишь слышала голос.       — Доброе, мисс, — ответил телохранитель и поспешил за мной следом вниз, как только понял, что я не собиралась задерживаться возле своей комнаты или где-то на втором этаже.       В принципе, я действительно ощущала себя в большей безопасности, нежели если бы за мной следили телохранители Витторио. Да, им это не составило бы труда, но я их не знала, и они меня — тоже, хоть и употребляли фамилию «Денаро».       Рафаэля я тоже не так хорошо знала, но Джованни доверял ему, поэтому с легкостью могла сказать о том, что в ответ доверяла своему телохранителю.       Спустившись вниз, я заметила Лауру, которая щебетала над Дрэго и Андреа, пока они завтракали и разговаривали на языке жестов. Андреа иногда тихо смеялась и продолжала уплетать наверняка вкусную еду, смотря на своего мужа. Честно говоря, я была рада видеть брата счастливым, потому что после тех видео и того, как он яро отстаивал меня, сложилось впечатление, что внутри его души, возле сердца зияла огромная дыра из-за потери сестры.       — Сестрица, ты проснулась, — сказал Дрэго, чуть улыбнувшись, когда заметил меня, входящую на кухню. — Присоединяйся к нам, — брат указал на место напротив него, и я, поприветствовав его жену, уселась на стул, оглядывая теперь большой стол в поисках чего-нибудь съедобного.       Несколько минут мы сидели в тишине. Даже Андреа с Дрэго перестали разговаривать, пережевывая еду, а потом я спросила:       — Дрэго?       Он приподнял на меня темные глаза, внимательно слушая.       — Как долго ты учил язык жестов? Это сложно? — поинтересовалась я, кладя в рот кусочек омлета.       — Я до сих пор его учу, — пожал плечами брат, а Андреа кивнула, издав едва слышимый смешок. — Знаешь, почему она смеется? — с хитрыми глазами спросил Дрэго, переключив все внимание на свою жену, а я помотала головой в разные стороны. — Потому что я то и дело показываю совершенно не те буквы, и получается какая-то полная хрень, из-за которой Андреа поправляет меня, — объяснил он, и я улыбнулась. — На самом деле язык жестов не сложный, но лично я путаюсь в буквах и бывает долго соображаю.       — Но ведь Андреа понимает, что говорят люди, и без языка жестов, — проговорила я, потому что тоже думала об этом.       Андреа взглянула на Дрэго влюбленными глазами; вероятно, она поняла, что я сказала, а может, знала ответ, потому что задавала такой же вопрос своему мужу.       — Потому что я хотел, чтобы Андреа чувствовала себя со мной легко, чтобы мы были равны, хотя она заверяла, что это не беспокоит ее, — проговорил брат.       Я перевела взгляд на Андреа, которая что-то показывала пальцами, и Дрэго внимательно следил за этим. То, как он действительно хотел поддержать свою жену таким образом — выучив язык жестов, — восхищало и давало надежду на то, что настоящая любовь все еще была жива.       — Андреа сказала, что когда я сообщил ей о том, что буду изучать язык жестов, то она восприняла это как проявление заботы и даже… влюбленности?       Брат будто сомневался в переводе последнего слова, но Андреа кивнула, оповещая о том, что все верно.       — Но ты не говорила мне этого! — удивленно сказал Дрэго, одновременно со словами «показывая» буквы, и Андрея пожала плечами.       Она снова что-то показала, и брат легонько посмеялся, опираясь головой на свою руку, которую поставил локтем на стол.       — И еще сказала, что с того момента она стала теплее относиться ко мне, — объяснил для меня Дрэго.       — Вы выглядите очень счастливыми, я рада за вас, — лишь сказала я и отодвинула от себя тарелку, доев завтрак, после чего увидела в дверях кухни Витторио; сколько он стоял там и наблюдал за нами?       Я напряглась, вспоминая, зачем вообще прилетела в Италию и зачем спустилась из комнаты — не для того, чтобы сидеть за столом и вести беседу с братом и его женой, а чтобы узнать правду и улететь в Нью-Йорк к Джованни.       По глазам Витторио поняла, что и он хотел продолжить наш разговор, поэтому спустя несколько минут я и Дрэго прошли в кабинет мистера Денаро. На этот раз Андреа решила не мешать нам и удалилась в просторную гостиную, перед этим положив на мое плечо руку и кивнув, на что я легонько улыбнулась.       В кабинете мы с братом устроились на небольшом диване, а Витторио сел в кресло за письменным столом. Я не стала томить, потому что эмоции могли вырваться наружу без спроса, поэтому сразу сказала:       — Я посмотрела видео с флешки.       Дрэго, кажется, немного опешил, хотя он, вероятно, знал, да и видел, что мистер Денаро отдал мне ее.       — Спасибо, что отстаивал мои права, Дрэго.       Я повернула к нему голову, встречаясь с темными глазами, и он улыбнулся мне, не нарушая тишины, которая повисла между нами.       — Разве вам не больно было отдавать меня?       Теперь я обратила все свое внимание к Витторио, к которому до сих пор не могла обратиться на «ты» и как к отцу, хотя к Селесте я бы точно обратилась как к маме, а Дрэго уже воспринимала как своего брата.       — Габриэлла, это было непростое решение, к которому мы шли с твоей матерью очень долго, но с самого начала Селеста скрывала свою беременность.       Так вот почему никто нигде и не говорил тогда о том, куда пропал еще один ребенок из семьи Денаро?       — Но не потому, что я этого хотел, нет, — уточнил Витторио, и я выгнула бровь, смотря на него. — Твоя мать самостоятельно приняла это решение, потому что, когда она была беременна Дрэго, СМИ буквально атаковали нашу семью, стоя под окнами дома.       Все мафиози настороженно относились к журналистам? Я сразу вспомнила нелюбовь Джованни к ним, если это вообще подходящее слово, скорее, ненависть — идеально.       — И… она не выходила из дома? Или как вам удалось сохранить в тайне беременность? — поинтересовалась я, выпрямляясь и чувствуя, как на мою тыльную сторону руки опустилась теплая мужская ладонь — Дрэго пытался поддержать меня, а я не стала сопротивляться, потому что могла доверить себя ему, по крайней мере, после того видеофайла, где отражалась вся его любовь к младшей сестре — ко мне.       — Селеста старалась оставаться дома, но так было только на последних сроках беременности. До этого она появлялась на мероприятиях и гуляла по городу, но тщательно подбирала наряды, чтобы никто не увидел живота, — ответил мистер Денаро и взял ручку, лежащую на столе, после чего покрутил ее между пальцев. — Это не было легким решением, Габриэлла, разве ты не поняла этого после просмотра видео?       Я заметила, что Дрэго и мама действительно переживали, в их глазах стояли слезы, но… Витторио?       — Вы либо не показывали свои эмоции, либо для вас это…       — Ты ошибаешься, — резко перебил мистер Денаро, и я вздрогнула, сжав руку брата сильнее. — Рядом с Джованни ты должна была понять, что мы, как Боссы, не можем позволить себе показывать слишком много эмоций, особенно в отношении близких людей, потому что это опасно, и если на видео я действительно держался сдержанно, не значит, что внутри не чувствовал пустоту, — его голос с каждым словом приобретал опасные высокие нотки, а между бровей залегла складка. — Еще как чувствовал, Элла.       Вот оно.       — Пустота съедала меня изнутри, особенно когда мы больше не могли навещать тебя в Нью-Йорке, ведь ты стала взрослее и уже начинала понимать этот мир. Так что, прошу, не говори о том, чего на самом деле не знаешь и не видишь.       Я нахмурила брови и раскрыла рот, но не успела ничего сказать, потому что Дрэго обратил внимание на себя, сказав:       — Я могу поклясться тебе, сестрица, что наши родители убивались по тебе.       Брат склонил голову вбок, рассматривая меня.       — Да, они сами обрекли себя на несчастье, но, поверь, в доме практически царил траур…       — Но почему? Почему ты не мог защитить нас всех? Неужели твоих сил было недостаточно? — снова начала закидывать вопросами я. — Витторио Денаро же самый опасный мафиози в Италии!       Я взмахнула руками в воздухе, пытаясь придать своим словам великую значимость, но ведь так оно и было — по словам Джованни, семью Денаро боялись даже в Америке.       — Тогда наша семья претерпевала слишком много изменений в плане поимки предателей и их убийства, — Витторио говорил это так легко, будто разговаривал не с родной дочерью, а с солдатом. — Я опасался, что на каждом углу могла поджидать опасность, и так оно и было.       Он вдруг кивнул на Дрэго, и брат без слов понял намек.       — Шрам от ножа на виске тому доказательство, — продолжил мистер Денаро, после чего я увидела за волосами, которые Дрэго чуть сдвинул пальцами в сторону, длинный шрам, который тянулся от правого виска до уха и даже за него.       — Кажется, мы тогда обедали в ресторане на главной улице Палермо, — немного прищурившись, проговорил брат, вспоминая тот день.       — Тебя задели ножом?       Дрэго кивнул, а мои глаза в удивлении распахнулись.       — Но как можно метать ножи посреди оживленной улицы при свете дня?       — Им было плевать.       Я снова перевела глаза на Витторио.       — Они просто хотели убить всю мою семью, а после — меня, чтобы встать во главе. Честно, Элла, я никому этого не говорил, даже своему сыну, — он мельком взглянул на Дрэго, — но тебе раскрою секрет. Тогда я думал сдаться, думал оставить «пост» и спокойно жить с семьей где-нибудь в глухой деревне глубоко в Италии, потому что не хотел терять вас, не хотел одного за другим хоронить.       Мистер Денаро и правда выглядел взволнованным и… грустным? Это до сих пор делало ему больно?       — Поэтому, когда Селеста сообщила, что беременна вторым ребенком, через несколько дней я сказал, что мы должны скрывать его, то есть тебя, — он показал на меня рукой. — Изначально в этом и был план, Габриэлла.       Я вопросительно изогнула бровь и закинула ногу на ногу, усаживаясь поудобнее.       — Скрывать беременность Селесты и не выпускать ее из дома без веских причин, — объяснил Витторио. — Да, люди задавали вопросы, но пусть так, чем моя жена и твоя мать находилась бы под прицелом, верно? — скорее риторический вопрос, но я решила вставить свое слово:       — А потом вы решили, что лучше вовсе отдать меня?       Да, я давила, хоть и видела, что моя настоящая семья на самом деле переживала за меня.       — Потом мы решили, что Бьянко позаботятся о тебе лучше, чем мы, — отрезал мистер Денаро, и я мотнула головой, не веря в эти слова.       — Это смешно! Просто смешно! Как можно верить в то, что приемная семья лучше, чем родная, папа?! — не выдержала я и чуть ли не крикнула, а потом мы все вместе застыли, потому что впервые после того, как я узнала и как прилетела в Палермо, назвала Витторио папой.       Я поставила локти на колени и опустила голову вниз, зарываясь пальцами рук в волосы, чуть ли не дергая их на себе. Спустя минуту я ощутила на своем плече ладонь, но не нужно было смотреть, чья она, потому что единственный человек, который сидел рядом, — мой брат.       Черт… просто представьте: я все двадцать шесть лет жила в гребаной темноте, то есть мне закрыли глаза черной тряпкой, чтобы я ничего и никого не видела, чтобы не подозревала о другой жизни.       — Здесь было опасно, Габриэлла.       Витторио пытался вдолбить в мою голову оправдания, и, Бог мне свидетель, я правда пыталась понять его и маму.       — Я не хотел видеть то, как моя дочь воспитывается в условиях войны; то, как солдаты другой семьи убивают мою семью. И я хотел, чтобы Селеста уехала вместе с вами, — мистер Денаро показал на нас с Дрэго, и я снова выпрямилась, облокачиваясь на спинку дивана, пытаясь унять дрожь в пальцах, — но она отказалась, потому что не хотела оставлять меня здесь одного, и на самом деле я благодарен вашей матери за поддержку в те времена.       Он опустил глаза в пол и тяжело вздохнул, и я поняла, что Витторио тяжело вспоминать о прошлом, да и о настоящем тоже, ведь его жена и наша с братом мама — мертва.       — Если бы не Селеста, нас бы здесь не было, я в этом уверен, — продолжил мистер Денаро.       — Но Дрэго ведь остался с вами… — вымученно сказала я, помотав головой.       — Дрэго наследник нашей семьи. Да, тогда ему было, кажется, около двух лет, и я, как и сказал, хотел, чтобы вы все уехали, — Витторио кивнул, — но потом решил, что он должен остаться, потому что ему как будущему Дону нужно видеть все, что происходит в семье и набираться опыта, — объяснил он, а я в это время думала, что же было бы, если бы мы с братом вместе воспитывались в чужой семье, причем Дрэго понимал бы, что те родители вовсе не родные, однако… рассказал бы он мне правду?       Я только могла прикидывать, что, скорее всего, что папа, что мама приказали молчать до определенного момента, но это лишь мои догадки, которые никогда не получат ответов.       Наконец Витторио встал из-за стола, и я последовала его примеру, поднявшись на ноги, и теперь мы оказались лицом к лицу. В мужских чертах лица я видела сходство с собой, но все же, как я заметила по видео с флешки, внешне мы с мамой похожи гораздо больше. Тяжело было что-то говорить, потому что до сих пор не знала, как относиться к своему собственному отцу…       — Прости, Элла.       Снова это «Элла».       — Я правда хотел бы загладить вину перед тобой, но понятия не имею как, дочка.       Слова, а особенно последние, почему-то сильно подействовали на меня, и слезы за каких-то долю секунд заполнили глаза, из-за чего лицо Витторио поплыло, а после… мужские руки обвили мою фигуру и притянули к себе, и мокрые дорожки все больше и больше стали покрывать щеки.       — Я просто хотела быть любимой, папа… — всхлипнув, прошептала я и вцепилась руками в плечи Витторио. — Все то время, что я жила в Нью-Йорке, чувствовала, что я чужачка, понимаешь?       Он кивнул, и я опустила голову, прижимаясь лбом к его груди, заливая пиджак и рубашку слезами.       — Мы с твоей мамой очень сильно любили тебя и будем любить, — говорил это так, будто мама все еще жива, и, узнай я всю информацию о себе раньше, смогла бы увидеть ее и даже обнять, а не смотреть на грустное осунувшееся лицо через экран ноутбука. — Не уезжай, Элла, — вдруг прошептал Витторио, и я замерла в его руках, не позволяя телу шевельнуться, да даже дышать больше не могла, потому что от этих слов внутри что-то надломилось, хотя казалось, что там, в душе уже ничего не осталось — все было выжжено ярким огненным пламенем. — Побудь дома с нами, со мной, еще немного, я так долго ждал тебя, — продолжил он, и я медленно отстранилась.       Глаза встретились со светлыми радужками Витторио, затем практически одними губами он прошептал:       — Пожалуйста, дочь, — это было сказано так мягко и… по-родному, что ли, что я, совершенно не думая, кивнула.       Я не знала, что из этого выйдет, но, глядя сейчас на легкие улыбки мистера Денаро и Дрэго, который тоже поднялся со своего места и встал рядом с нами, подумала, что и правда могла бы дать шанс своей настоящей семье.

➽─────────❥

      Проведя в Италии некоторое время, я правда почти перестала злиться на Витторио и тренировалась называть его папой, но все равно с трудом. Мы ужинали вместе, разговаривая за столом обо всем на свете, и я, на удивление, теперь не чувствовала себя чужой как в Нью-Йорке; казалось, что я провела в Палермо всю свою жизнь, да и ко мне относились как к полноценной наследнице семьи Денаро, хотя на самом деле именно брат должен стать Доном.       Сейчас после небольшого перекуса и дневного сна, к которому я уже привыкла, из окна своей спальни — да, это и правда была моя спальня, только моя — увидела, как брат метал ножи, целясь в доски, которые напоминали людей. Изначально здесь их не было, когда раньше я смотрела в окно, а теперь, видимо, Дрэго решил потренироваться, и во мне проснулось желание показать ему мастер-класс, если я, конечно, не забыла, каково это — держать нож в руке и отпускать его в нужный момент.       Я спустилась на первый этаж, буквально пробежав по лестнице, встретив Лауру, которая едва вскрикнула, вероятно, не ожидая увидеть меня так скоро, потому что обычно я спала немного дольше; впрочем, как и все остальные в доме, кроме брата. И было интересно, почему Дрэго не спал точно так же, как и я.       Я вышла на улицу, тут же вдыхая свежий воздух, а легкий ветерок обдул лицо, отчего распущенные волосы взлетели с ключиц и легли за плечи.       — Предпочитаешь вместо сна метание ножей? — спросила я, когда встала позади брата, а он отпустил последний нож, что держал в руке, так как остальные уже торчали в досках, причем в красных точках — прямо в цель!       Дрэго обернулся, одаривая меня мягким взглядом, после проговорил:       — Я заметил, что мы просыпаемся раньше остальных, сестрица.       Было ли это чем-то семейным или… просто совпадение?       — Все же не могу долго спать, а вот ты, наверное, должен.       Все-таки брат жил в Италии всю жизнь, и я сомневалась, что он надолго задерживался в других странах.       — Я бы вообще не спал, но это как традиция, знаешь же, — слегка посмеялся Дрэго и пожал плечами, подходя теперь к доскам и доставая ножи из них. — Попробуешь? — предложил брат, протягивая холодное оружие, при этом хитро улыбаясь.       — А у вас женщины умеют защищать себя? Или вы держите их дома? — поинтересовалась я.       Андреа, к примеру, изредка выходила из дома, но чем-то постоянно была занята, ходя по дому с тетрадями и ноутбуком.       — Держим? — вопросительно выгнул бровь Дрэго, будто ему вовсе не понравилось сказанное мною слово. — Так говоришь, будто мы запираем их в клетки, как каких-то животных, а потом в определенное время выгуливаем.       Соглашусь, прозвучало не очень.       — Понимаю, ты не это имела в виду, — он мотнул головой, смотря в мои глаза, и я виновато развела руки в стороны. — В основном не умеют, да и никто из них не изъявлял такого желания. Андреа на дух не переносит оружие, любое, да и вообще все, что связано с насилием и причинением боли, поэтому ей было… — он запнулся, отводя глаза в бок, — …сложно привыкнуть к этому, — закончил Дрэго.       — Но она здесь, с тобой, значит привыкла?       Я видела, насколько Андреа любила моего брата, и за это короткое время поняла, что очень рада за него. Каким он был без нее?       — К этому вряд ли можно привыкнуть, Габриэлла.       Брату нравилось мое полное имя; об этом он совсем недавно сказал мне, поэтому звал именно так.       — Она просто выбрала остаться со мной, вот и все, — пожал плечами Дрэго, и я кивнула, понимая, о чем он говорил, ведь я тоже осталась с Джованни, выбрала его, несмотря на то, что ненавидела мафию, а как оказалось — сама родилась в ней. Однако одно дело жить в этом мире с самого начала, с самого детства, другое — войти в него в восемнадцать лет, причем не по собственной воле, а когда тебя тащили силком, грозясь убить. — Так что, ты попробуешь? — в очередной раз спросил Дрэго, и я уверенно протянула обе руки к его, чтобы взять ножи, вложив один в правую, а другие в левую, аккуратно сжав за рукоятки, дабы не порезаться.       Я хитро ухмыльнулась, пройдя мимо брата, а он подмигнул. Давно я не метала ножи, но мне нравилось это; правда, совсем не знала, где могла применить эти навыки, потому что я, как и Андреа, была против насилия, поэтому вряд ли могла применить их на ком-то из людей. Однако… если кто-то причинит боль моим близким, тут я еще могла подумать.       Я встала у проведенной на траве линии, которую нарисовал брат для ориентира, и подняла правую руку, прицеливаясь и рассматривая мишени, думая, в какую могла бы попасть лучше всего.       — Ты можешь подойти ближе, — нарушил тишину Дрэго. — Я чертил ориентир для себя, и для тебя он может оказаться сложноватым, тем более если ты…       Брат запнулся, потому что я не стала дожидаться последних слов от него и метнула нож в доску, расслабляя пальцы, удерживающие рукоятку, попадая прямо в яблочко!       — Если я не умею метать? — закончила я за него, ехидно ухмыльнувшись, поворачивая при этом голову в сторону Дрэго, замечая, как его глаза округлились, а рот так и остался открытым, ведь он недоговорил.       — А ну-ка, покажи еще раз! — с воодушевлением произнес брат, отойдя от небольшого шока, и провел рукой по темным волосам, взъерошивая их.       Я издала смешок после его слов и снова взяла в правую руку нож, после вытянула левую, таким образом прицеливаясь, и склонила голову чуть вбок; прищурившись, поняла, что должна попасть в красную точку, которая находилась на воображаемой груди, около сердца, затем выпустила нож, и, как я предполагала, он попал ровно в цель.       — Fantastico! — восторженно сказал Дрэго и улыбнулся, кладя руку на мое плечо и чуть сжимая его. — Моя сестрица умеет метать ножи! Ничего себе! — не унимался брат. — Где и кто научил тебя? — все же решил полюбопытствовать он.       — Брат моего бывшего мужа, Марко, — спокойно ответила я, хотя внутри радовалась, что смогла удивить Дрэго и произвести на него впечатление. — Когда Маттео не было дома, он приглашал меня провести с ним время. Мы вроде как ладили, — непринужденно рассказывала я, — поэтому я и Марко часто коротали время за метанием ножей.       Тогда для меня это было чем-то вроде медитации. Марко даже предлагал представить в качестве мишени лицо его брата, но мне казалось это слишком жестоким, хотя сейчас я с удовольствием делаю это, однако… в реальности я бы не смогла убить Маттео, только не своими руками.       — Я мало, что слышал о семье Бернарди, но знаю, что их семейка какая-то сумасшедшая, это правда? — спросил брат, и я подняла глаза к небу, отмечая, что вскоре должен был начаться дождь, судя по темным кучевым тучам.       — Мать Маттео и Марко довольно… специфичная женщина, я бы сказала, и, возможно, если бы она являлась хорошей матерью, которая дарила бы любовь своим детям, все бы сложилось иначе, — объяснила я, вспоминая моменты с Карлоттой Бернарди. — Но Марко отличный друг, несмотря на его зависимость.       Дрэго странно покосился на меня, и я лязгнула ножами, когда стала перекладывать их у себя в руке.       — Он бывший наркоман.       Брат присвистнул, но в этом не было ничего радостного или хорошего.       — Бывший? Ты уверена? — недоверчиво спросил Дрэго.       — Говорят, бывших наркоманов не бывает, но… Марко держался, по крайней мере, до моего ухода точно, а сейчас понятия не имею, что происходит в доме Бернарди.       Хотелось думать, что он все же не сорвался и продолжил жить свободной жизнью от наркотиков, которые с каждым днем убивали в нем личность.       — Ладно, опустим момент с наркотиками.       Дрэго протянул руку ко мне, и я вложила в нее один из ножей.       — Лучше сказать ему спасибо, что не оставил тебя одну в те ужасные времена, верно? — с долей грусти и боли в голосе сказал брат, и я кивнула, соглашаясь.       — Попробуем вместе? — предложила я, приглашая рукой подойти к себе ближе, чтобы встать возле ориентира.       Дрэго растянул губы в улыбке и сказал «конечно», затем взял один нож в правую руку, и мы встали бок о бок. Несколько минут мы целились, спокойно дышали и изредка переглядывались. Все это казалось каким-то сном или несбывшейся мечтой. А может… я действительно просто спала? Может, дурная голова придумала весь этот бред, и на самом деле никакого брата и отца нет? Да, я все еще сомневалась в том, что меня не разыгрывали. Па-ра-но-йя.       — На счет три, Габриэлла, — произнес брат, и я согласилась, прикрывая один глаз рукой, чтобы заслонить лицо от солнца, которое мешало увидеть красную точку — из-за него она плыла перед глазами. — Один.       Я чуть расслабила руку, в которой держала нож.       — Два.       Склонила голову вбок.       — Три! — громко чуть ли не приказал Дрэго, и мы одновременно выпустили ножи, попадая в цель, причем в одну и ту же, отчего лезвия неприятно лязгнули, казалось, на весь сад, и я невольно поморщилась.       — Ты мой главный конкурент, сестрица, — издал смешок брат, и я пожала плечами, а потом краем глаза заметила Вит… папу.       — Вижу вы хорошо проводите время, — сказал он, и мы с Дрэго переглянулись. — Я рад за вас, — голос выражал мягкость, однако в позе папы было что-то странное, будто он хотел о чем-то сообщить, но не решался.       — Габриэлла может преподать урок многим нашим солдатам, — похвалил меня брат, и я смущенно опустила голову чуть вниз, чувствуя, как щеки заливал румянец.       Папа улыбнулся, кажется, ему правда приятно было наблюдать за своими детьми, которые, несмотря на пропасть длиною почти что в мою жизнь, ладили друг с другом, а потом тихо и осторожно произнес:       — Мы можем съездить на кладбище, где похоронена ваша мама.       Я опешила и опустила обе руки вниз, свешивая их вдоль тела, которое снова перестало слушаться.       — Она бы хотела увидеть тебя, Элла, — продолжил папа, и я сглотнула.       И я тоже думала об этом. Думала, чтобы до отъезда посетить маму, посмотреть место на кладбище, купить самые красивые цветы и положить на могилу. Я была уверена в том, что могла залить слезами все еще свежую землю, которой присыпали гроб полгода назад.       Возможно, я оттягивала свой отъезд именно по этой причине, однако папа сам все решил — за меня, и, наверное, мне даже был необходим этот пинок, иначе я бы струсила, хотя мама не заслуживала такой трусливой дочери, потому что сама она невероятно смелая.       — Я согласна, — губы задрожали, произнося эти слова, но мне правда нужно было взять себя в руки, тем более рядом будет Дрэго и, вероятно, Андреа тоже пожелает поехать. Кстати говоря, я не спрашивала ее о Селесте, ведь она вышла замуж за моего брата в то время, когда наша мама была жива, и было интересно, как они относились друг к другу.       — Тогда собирайтесь, выезжаем через пару минут, машина уже готова, — кивнул папа, и мы с Дрэго, отложив ножи на небольшой столик, прошли мимо него внутрь дома. Кладбище Палермо. 06:27 PM       Как я и предполагала, дождь накрыл город, может, не весь, но ту часть, в которой находились дом семьи Денаро — моей семьи — и кладбище, заливало с такой силой, что пришлось вместо обычных коротких ботинок, что я взяла с собой, надеть высокие сапоги. Мой телохранитель, Рафаэль, снова настоял на том, что должен поехать со мной, потому что ни Джованни, ни он до конца не могли доверять семье Денаро, особенно незнакомым мужчинам в виде телохранителей Андреа. Да, они сопровождали и охраняли нас на прогулке, но то был один раз, а теперь Джованни не находился в Палермо, поэтому все стало гораздо строже.       Кладбище выглядело очень ухожено, а надгробные плиты и кресты цепляли из-за размеров, видимо, это место не было тем, где хоронили обычных людей; возможно, под землей находилось самое богатое население Палермо, если не Италии, иначе я не могла объяснить царящую здесь обстановку.       Спустя еще несколько шагов мы — я, Дрэго, Андреа и папа — остановились, и я сразу поняла, что мы пришли к тому самому месту, к тому самому надгробью серого цвета, совсем как тучи, скопившиеся над нашими головами, под которым лежал гроб. Я не была уверена и не знала, за какое время тело человека успевало разложиться, но в тот момент, когда я выглянула из-за спины брата, а ноги сами понесли меня вперед, по какой-то причине была уверена, практически на сто процентов, что тело мамы все еще было в целости. От этих мыслей я потерла висок двумя пальцами и не заметила, как отпустила зонт, и теперь его уносило ветром куда-то далеко за наши спины, поэтому Дрэго и Рафаэль двинулись в мою сторону, прикрывая меня своими зонтами с обеих сторон. Однако я даже не обратила на этот жест должного внимания, потому что взгляд приковался к имени на камне: «Селеста Денаро», после спустился вниз и зацепился за надпись: «Mi dispiace che la tua vita non sia stata in grado di salvare».       Я дернулась чуть в сторону и отвела глаза, потому что почувствовала, как слезы скапливались в уголках; казалось, что вся сила духа и воли, которую я собрала дома, исчезла, будто кладбище высосало их. На плечи с двух сторон опустились крепкие мужские руки, и я знала, кому они принадлежали, потому что боковым зрением видела, как Рафаэль отошел в сторону, уступив место папе, а Дрэго остался стоять рядом, оказывая поддержку, и я так же понимала, что им тоже не просто находиться здесь, ведь похороны организовывались совсем недавно — полгода не такой уж и большой срок.       — Она… — откашлялась, потому что голос охрип, — …страдала? — все же выговорила я слово, которое так и крутилось в голове, но язык все эти несколько минут, что мы уже простояли перед могилой мамой, не изворачивался.       Дрэго и папа поравнялись со мной, а я крепче сжала рукой цветы — белые хризантемы.       — Нет, — отрезал папа, и я услышала в его голосе нотки боли — конечно же, он не отпустил ее, да и можно ли вообще отпустить человека, которого любил? — Ублюдки всадили в тело Селесты пять пуль. Практически все попали в сердце.       Он склонил голову и поднял руку ко лбу, и теперь тер его двумя пальцами.       — Пять чертовых пуль! — вдруг зло прошипел брат, и я чуть обернулась, так как краем глаза приметила, как Андреа вжалась в спину Дрэго, вероятно, пытаясь унять его гнев. — Прости нас, Габриэлла, нам и правда нужно было раньше найти тебя, написать, позвонить, а не скрываться в темноте, являясь твоими личными призраками, — твердо и почти безэмоционально сказал он, и я протянула к его ладони руку, чтобы сплести наши пальцы.       — Никто не мог знать, что это случится, fratello.       Я решила, что неплохо наконец обратиться к Дрэго таким образом, наверняка ему было приятно услышать это от родной сестры. И я была права. На мгновение его губы растянулись в легкой улыбке, но темные глаза все еще смотрели на надгробную плиту.       — Твои люди убили их? — внезапно спросила я, обращаясь больше к папе, повернув голову в его сторону. — Тех, кто лишил нас с Дрэго матери, — зачем-то уточнила я и вздрогнула от раскатистого грома, который то и дело пробирал до костей, но в этот момент прозвучал громче, чем несколько минут назад.       Папа после моего вопроса заметно напрягся, и я не поняла этой реакции. От меня скрывали что-то еще? Обстановка и так не благоволила, а молния, сверкнувшая прямо над нами, на долю секунды ослепила, отчего я зажмурилась, а когда открыла глаза, то папа смотрел на меня, явно размышляя, а стоило ли мне знать ответ; кажется, что после всей выложенной информации, бояться нечего. Неужели семья Денаро хранила за семью замками еще один — если один — секрет?