Буду ждать тебя дома

И мне всё кажется

Утром случайного дня

Свет выведет тебя

И укажет путь земной

      Огромная капля бьёт по носу.       Ризли не стирает её с переносицы, позволяя скатиться по мокрым щекам дальше, к шее, где чёрные ленты уже не впитывают влагу. Холод мурашками будоражил конечности, одежда неприятно липла к телу, и это до паралича и вросших в землю ног необходимо.       Это стало уже привычным — постоянные ливни после ухода юдекса Нёвиллета. После его пропажи. Люди вздыхали, раскрывая зонты, и печально глазели в сереющие облака. С годами — сотнями лет — дождь стал прочно ассоциироваться с судом. Сотни тысяч заседаний, проведенных Нёвиллетом, века верности порядку, расписанному в томах законодательства.       Сотни тысяч заседаний, проведенных Верховным судьёй, воплощением их веры в справедливость.       Вода пробирается под одежду, мочит насквозь бельё и холодит кожу под осенним ветром, поднимая дыбом волоски на руках. Ризли нуждается в этом, чтобы почувствовать себя ближе к Нёвиллету хоть на каплю, хоть на секунду ощутить фантом его текущих касаний. Чужие — родные — прикосновения всегда были для него, для Ризли, спасением. Как смочить влагой горло, потерявшись в дюнах, как оросить гибнущую в засухе землю, как смыть грех с его вымоченных в крови рук.       Это случилось полгода назад. В ясный, солнечный день.       Нёвиллет, одетый лишь в приталенные брюки и заправленную в них рубашку, домашний и не повязанный ликом судьи, не выглядел встревоженным или обременённым. В его глазах плелись безмятежность и любовь, отливали прекрасным лиловым. Он провожал Ризли на работу, попутно рассказывая детали запланированного на сегодня заседания. Что-то о подставе и смышлёных мелюзинах.       — Я буду ждать тебя дома, — произнёс он, поцеловав Ризли уже на пороге. У них так повелось: несмотря на кучу работы, бумажной волокитой Нёвиллет предпочитал заниматься в их общем домишке, уютном и скрытом среди скал, попивая купленный герцогом чай, поэтому Ризли всегда возвращался позже него.       Нёвиллет закрыл за ним дверь. Тогда Ризли не думал, что больше не увидит его.       Он, улыбаясь, наслаждался синевой неба по дороге к театру Эпиклез, размышляя о том, что, если бы заседание было назначено на более раннее время, они смогли бы отправиться вместе.       А потом пришли новости.       Юдекс Нёвиллет не явился на заседание.       Впервые за четыреста лет.       Дом, до которого Ризли добрался, старательно сдерживая страх, то и дело ледяным разливающийся по телу, встретил душащей тишиной и мраком, сжимающим грудную клетку колючей проволокой. В доме было отвратительно пусто.       Расследование ни к чему не привело. Нет улик, нет потенциальных причин ухода, нет ничего кроме забытых в прихожей перчаток.        Так Ризли стал постепенно сходить с ума.       Приходить каждый день домой в надежде увидеть зажжённый в комнатах свет, белёсые волосы и глаза, зацелованные звёздами. Их обитель источает холод и мерзкое чувство одиночества, пробирающее до костей.       Ризли, никому не признаваясь, всегда гордился информационной сетью, построенной им во время отбытия срока. Благодаря ей он всегда был в курсе всего, будь то крепость Меропид или надземье. Он был осведомлён, уверен в себе, но какой бы огромной не была сеть, теперь она бесполезна. Именно сейчас, когда Ризли больше всего на свете хотел, чтобы она дала ему мельчайшую зацепку.       Он говорил с Фуриной однажды. Она пришла в крепость спустя хрен знает сколько времени, потому что без судьи дни утекали, серые и зеркалящие друг у друга раздражение, и счёт сбился после двадцати трёх. Ризли никогда не видел её такой прежде. Возможно никто, кроме Нёвиллета, не видел. Впервые в ней проглядывалась мудрость, предназначенная божеству. Её спина была прямой, даже слишком, будто она отчаянно старалась противостоять тяжести, давящей на узкие плечи. В Фурине было что-то... Что-то похожее на тихое горе.       — Ты думаешь, он вернётся? — спросила она голосом, ровным и спокойным, но в него неуловимо просочилась печаль. Фурина смотрела ему в глаза пронзительно и задумчиво. Это были глаза человека, который не мог решиться сказать что-то больное, что вскроет рёбра и изрежет внутренности в кровавые ошмётки.       — Я буду ждать, — как и каждый день до этого.       — Я Гидро Архонт, Нёвиллет — дракон. Он и есть Гидро в своей сути, ты знаешь, — Фурина на пару секунд замолкает, переводя взгляд на чашку чая, стоящую на столе. — Но я не чувствую его, а вода, обыскав все уголки континента, молчит.       В горле растет ком, в груди — чувство утраты и тянущая боль.       — Что вы хотите сказать? — голос почти не дрожит.       — Нёвиллета нет в Тейвате. Воды не могут увидеть его след.       Сердце падает в пятки и разбивается. Глухо, тихо совсем, острой крошкой застилая пол. Крио едва слышно трещит под пальцами, неконтролируемо замораживает чашку с чаем, в которую Ризли вцепился, чтобы не разгромить кабинет от гнева и горечи, и бессилия, и вины, и ещё тысячи ужасающих мыслей, лезущих в голову.       — Это значит… — слова застревают в глотке, Ризли не хочет этого произносить, — он умер?       Фурина продолжает смотреть на свой дымящийся чай. Взгляд тяжёлый и неловкий. Почему, почему она не может сказать это, глядя ему в глаза?       — Я не знаю. Архонты не имеют власти над территориями Темного моря, а если бы он переродился в Тейвате, мы бы почувствовали, — Ризли видит, как она старательно избегает слова смерть.       Но Фурина не знает. Какого чёрта никто ничего не знает? Нёвиллет всегда был честен, справедлив до мозга костей и добр вне зала суда так, как бывают добры невинные дети, и это он, наверное, перенял от мелюзин. И никто, блять, не может его найти, не может сказать ни слова конкретики. Лишь безликое «исчез бесследно».       Зубы сжимаются до волны боли в дёснах. Ручка чашки оглушающе звонко треснула в мрачной тишине, повисшей между ними.       Эта злость глупая, Ризли понимает. Она рождается из беспомощности, которой он давится каждый раз, стоя под ливнем.       Раньше, когда Нёвиллет был рядом, самый близкий и родной, во время проливных дождей Ризли всегда перехватывал его талию, целовал ласково шею и шептал с долей утешения и шутки не плачь, Гидро дракон, не плачь.       Сейчас Ризли некому сказать эти слова.       Иногда он задерживается в крепости допоздна, прячется в своем кабинете от невыносимой промозглости места, в котором раньше были глаза-звездопады, статная спина, склянки с водой со всего света, документы, заполонившие все горизонтальные поверхности. Едва часы бьют десять, Ризли срывается, бежит в покинутый дом, подбиваемый тлеющей надеждой. Из раза в раз темнота прихожей облепляет его и парализует, тишина — слишком громкая для него одного. И только капли, стучащие по крыше, держат Ризли на плаву. Они его спасение и несчастье.       Если Ризли спросят, были ли предпосылки, он ответит отказом. Потому что слишком стыдно, слишком горько сказать вслух, что были, но он просто не обратил внимания.       Тёплой весенней ночью они гуляли по краюшке моря, небо было испещрено светилами-заколками. Морская вода серебряным переливалась, игриво повторяла картинку неба и танцевала отражением созвездий. Ризли казалось, что стоит Нёвиллету зайти на метр дальше — волны украдут его. Заберут с собой, такого же сверкающего и мирного, словно рождённого из лунного света и сияющей первозданной воды. Он был похож на Божество. Он был больше, чем божество. Босые, они шли по мелководью и море расступалось пред ними, пред Нёвиллетом. Он с теплотой родителя вглядывался в течение, держа Ризли за руку.       Временами Ризли думал об этом, вот в такие моменты спокойного безмолвия, окружённый гидро стихией со всех сторон, держа её воплощение в своих ладонях. Вода говорит с ним, со своим покровителем. Журчит что-то порой смешливое, отчего светлые брови поднимались развеселённо, или губительно печальное, исчезающей пеной прибиваясь к их ногам.       — Иногда оно зовёт меня, — сказал тогда Нёвиллет, но Ризли был слишком зачарован этой ночью, чтобы задуматься и спросить. Слова, теперь слишком важные, унесло влажным ветром.       Ещё одной ночью, когда у Ризли выдался страшно тяжёлый день, и он лежал у Нёвиллета на груди, обхватив ногами, он задумчиво, невзначай будто произнес:       — Грядёт шторм.       — В твоих силах укротить любой из них, не думай об этом, — пробормотал Ризли в полусне.       А ещё были:       Хм, вкус немного поменялся       Море беснуется, это странно       Ризли, вода не кажется тебе несколько иной в последнее время?       И тогда Ризли непонимающе ответил нет, всё как обычно.       Каждый день, каждую секунду без Нёвиллета он думает об этом и сокрушается, тянет в кулаках злостно чёрные волосы с рябью белил. От незаданных вопросов и невысказанных слов сводит язык, каменеют руки и кривятся губы.       Всю жизнь Ризли видел горы, скалистый рельеф Фонтейна. Кажется порой, когда облака опасно низко опускаются к земле, что горы подпирают небо. Эти горы — копья, держащие небосвод, — поселились у него в груди, острыми пиками поддевают сердце и колют, колют жалящей потерей всякий раз, стоит закрыть глаза. Стоит отмотать ленту памяти назад к тёплым дням, залитым солнцем, к совместному обсуждению расследований, к заплетанию белёсых кос. Всё это кажется далёким и ушедшим навсегда, но Ризли просто не может перестать вспоминать.       Белоснежные волоски по всему дому и на его одежде. Поцелуи — всецелое доверие, вылепленное из любви, — покрывали их кожу. Ризли мог подойти и сжать Нёвиллета в крепких руках до уставшего выдоха и чужого лба на плече; мог игриво укусить кончик вытянутого уха и прошептать нечто до ужаса дурацкое и смущающее и получить за это локтем в рёбра. Ризли вспоминает, каждый миг проговаривает про и для себя, чтобы убедиться, что их время не было сладко-дурманящим сном. Что Нёвиллет, абсолютный в своём совершенстве и всевластии над мировыми водами, тихо смеялся над глупыми шутками, нелепо обжигал язык о горячий чай, грозно хмурился на бумажные самолетики из прошлогодних отчетов, выгибался под ним — затуманенный лиловый взгляд, дыхание одно на двоих, — раскрывая не только тело, на которое бы только молиться да запечатлевать на обратной стороне век, но и нечто гораздо большее, чем Ризли когда-либо мог желать.       В моменты полного отчаяния и горя, затапливающего горло, Ризли до рези в глазах всматривался в глубину моря, пытался — одним глазком заглянуть по ту сторону души, под другим углом осознать знакомую картину, — понять Нёвиллета. Представить себя на его месте, почувствовать ту безбрежную любовь, с которой он оглаживал кромку воды.       И больше всего мечтал услышать среди шума волн эхо его голоса.

***

             Прошёл год.       Быстрый в череде одинаковых дней и самый долгий в горе.       Ризли виделся с Фуриной ещё пару раз. С беспомощным гневом, всеобъемлющим и пульсирующим в затылке; с долгими разговорами и болезненной решительностью; с мучительным умоляю, хоть что-нибудь. Так он изжёг себя. Вместо сердца — холодный уголёк, в груди — пепелище.       В Фурине тоже сломалось. Вера, надежда или душа. Нёвиллет ушёл и забрал её ту, в которой не было молчаливости и губящей тоски на дне глаз.       Нёвиллет ушёл и забрал с собой неосязаемое, очень важное, но Ризли не мог облечь это в слова. У него гниёт что-то там, дальше тела и потухшего сердца. Наверное, тоже душа. Травит горечью, сочится вязким сожалением и скорбью из мыслей, поднимается из-под половиц, клубится в тенях. Ризли кажется, что каждый его шаг и прикосновение оставляют чёрные как смоль, несмываемые следы, потому что столько боли просто не может уместиться в одном человеке.       Фонтейн менялся неуловимо, постепенно.       Затих, поблек, стал мрачным призраком себя годовалой давности. Воды бушевали штормами, топили в своём горе берега, потеряв властителя. Выли протяжно грозами и, устало и потерянно, стали тянуться к нему, к Ризли. Возможно, Нёвиллет рассказывал водам о нём так же, как они шептали ему о далёких землях и руслах рек. Дождевые капли ютились в его ладонях ребёнком, утратившим родителя. Волны, тёмные и беспокойные, расступались пред ним, теперь говорящим в глубину в одиночку, упрашивая разом всех богов, которых знал, чтобы где-то за краем мира Нёвиллет услышал. Разлитая, вода скатывалась по ковру обратно, ползла тонким потоком от запястья к шее, будто утешала, мягкой прохладой скользила по коже. Напоминала, какими были его касания.       Год — гнетущая вечность без Нёвиллета, — научил терпению и украл надежду. Ризли думал вот так?       Так мне придется жить до самой смерти?       Таскать в себе любовь до последнего вздоха, память о тебе, и давиться утратой?       Смеялся с разбитым, пустым весельем, потому что да.       Я никогда не смогу разлюбить тебя, Нёвиллет.       Буду ждать, даже если тебя больше нет.       Ризли жил этим чувством и мечтами об одном единственном объятии, заставлял истерзанное сердце биться.       Он с тихим вздохом сел за стол, желая наконец закончить рабочий день, так похожий на прошлый, и позапрошлый, и на целый год до этого. Подтянул к себе стопку писем, принесённых кем-то, пока его не было в кабинете. Первое письмо о протекающих трубах рядом с лифтом. Второе с налоговыми отчётами за квартал. Третье...       Третье хранило в себе листок с витиеватым я буду ждать тебя дома.