Милашка

— Милашка, — говорит Айылаана, приподнимая лицо Карины лёгким толчком под подбородок. Пальцы на лице чувствуются едва ли, ласково убирают выпавшие из-за уха пряди волос обратно на их место, задевают уши, проскальзывают по линии подбородка. Макарова любуется ею; любуется своей работой — У неё всего один талант, кажется, два — от силы. Она заставляет Карину чувствовать себя собакой на выставке собак. Может быть, её похвалят за породистость и послушание сегодня. Она заставляет Карину чувствовать себя богиней на локальной тусовке Олимпа. Потому что ты же знаешь, ты так красива, такая красивая для меня, Кариночка, самая, самая лучшая, люблю тебя, люблю, люблю. — Тебе так идёт этот цвет, любовь моя. — пальцами по губам, нежно. Помада не продержится и десяти минут на этом милом, прекрасном лице. Айылаана смазывает её большим пальцем в длинную красную отметину по щеке. Коленки перекатываются по полу, равновесие удерживать сложновато. Ковёр не спасает. Жёстко. Карина не отрывает ладоней с колен, незаметно сжимает их пальцами, чувствуя мурашки по позвоночнику. Она приоткрывает рот, когда Айылаана возвращается к её губам. Макарова наклоняет голову и мягко улыбается, снисходительно; смотрит сверху вниз прямо в глаза — так невинно и мило, проталкивая свои пальцы в чужой рот. Язык в промежуток между указательным и средним, по подушечкам пальцев, поцелуй на ладони; слюна по костяшкам и по тыльной стороне. Айылаана усмехается. Она облизывает губы, наблюдая. Айылаане это льстит — то как Карина послушно стоит на коленях и то как прикусывает большой палец, соскальзывая зубами по ногтю, прежде чем поцеловать, и снова вобрать в рот. Долиашвили смотрит на Айылаану снизу вверх, и, может быть, это то, ради чего всё это. — Будешь сегодня умницей для меня, хм? Хорошие девочки отвечают, когда их спрашивают, поэтому Карина отвечает «да». И, может быть, это звучит достаточно отчаянно, чтобы Макарова состроила на своём лице жалостливую мину, может быть, достаточно нетерпеливо, чтобы она опустилась на корточки перед Кариной, цыкнув языком, и поцеловала. Ещё раз, ещё раз, ещё. Мокро, невнятно, неряшливо. Айылаана прикусывает губу Карины, неожиданно. Долиашвили вздрагивает. Она выдыхает, шумно, смазанно. Каждый раз, как в первый. Красный смешивается со слюной, расползается по лицу, и когда Макарова отстраняется — Карина так усердно заставляет себя не тянуться за ней, — она говорит: — Ну вот, какая ты неаккуратная, Кариночка. Так не годится. Но когда она стирает красный основанием ладони, он всё равно остаётся на лице. Карина так красива в этом беспорядке, она выглядит так блядски, но так, так горячо. Это так привлекательно, что хочется не мучить и не мучиться, перестать, прижать спиной к простыне и целовать пока не станет дурно — везде, всюду, всегда. Дурно не станет. — Придётся что-то с этим делать, как ты думаешь? Может… может нам попросить помощи у Светы, хм? Она наверняка хорошо услышит, если ты хорошо попросишь. Тебе ведь понравилось бы, если бы тебя услышали сейчас? — сейчас, когда ты смотришь на меня с таким предвкушением, ждёшь, что я буду относиться к тебе так, как никогда бы не сделала, если бы ты не попросила. Но ты просишь. Света просила не шуметь сегодня, и возможно Айылаана жалеет, что они решили, что на троих снимать квартиру будет проще. Возможно она жалеет чаще, чем стоило бы жалеть о принятии взвешенного решения. Возможно она жалеет каждый раз, когда приходится зажимать Карине рот, чтобы не было так громко. Когда она громкая, это так красиво. Карина — это красиво. Хорошие девочки отвечают честно, поэтому Карина отвечает: — Это было бы стыдно. — прикусывает губу, ждёт; Макарова выдерживает паузу, не говоря ничего и ничего не делая больше, и это такое мучение, и это, блять, заводит — ждать, подчиняться, отдавать всё что есть и снова — ждать. — Стыдно, милая? Но мне кажется, что тебе это нравится. Хочешь, чтобы все знали, какая ты на самом деле, хм? Мне им показать? Карина сглатывает, наверное, слишком громко, чтобы это осталось незамеченным. — Я тебя внимательно слушаю, — брови Айылааны вопросительно ползут вверх, пока не скрываются под недавно выстриженной в порыве недовольства собой чёлкой. И если бы не ситуация и не голос, теперь отдающий властностью, Карина бы подумала, что Айылаана выглядит мило. — Пожалуйста, — мямлит. — Что? — Да, пожалуйста. Карина опускает взгляд нарочно, чтобы не встречаться с насмешкой в глазах Макаровой, когда она заходит за спину, чтобы наклониться к самому уху и прошептать «место, милая», нарочно отрывисто, нарочно холодно, нарочно так, чтобы заставить Карину сильнее сжимать бёдра. Наверное, должно быть стыдно — то, как это действует на Долиашвили. И Карине больше ничего не говорит, потому что ей нечего сказать — в оправдание себя, в оправдание того, что ей бы понравилось, если бы кто-то увидел, если бы услышал, если бы- Было бы так, так стыдно и так, так хорошо. «Место» — в голове отдаёт головокружением. Это так странно ударяет в голову, когда Макарова обращается к ней с таким пренебрежительным неуважением и называет милой, называет дорогой, называет теми словами, которые потом смущают воспоминаниями и заставляют скрывать покрасневшие щёки на ужине с родителями и при встречах с друзьями. Это маленький, но отчего-то такой грязный секрет, который на виду у всех, и никто не догадается — почему. Карина устраивается на кровати, и, может быть, её ноги немного дрожат. Немного. Айылаана ещё ничего не успела сделать, но даже это всё равно так будоражит воображение. Что будет на этот раз. Свежее постельное бельё. Карина проводит по нему ладонями, лёжа на спине; оно приятно пахнет средством для стирки и сминается в плотные складки под пальцами. Она наблюдает за тем, как Айылаана стягивает с себя домашние клетчатые штаны вместе с трусами, оставаясь в своей дурацкой слишком длинной футболке — слишком хорошо прикрывающей задницу, которую определённо стоило бы показывать в музее. И Карина кусает губы. И она старается не думать, что постельное бельё снова придётся менять, потому что спать на мокром пятнище на полкровати очевидно не самое лучшее решение, потому что, блять… Оно останется. Оно уже намечается где-то под её бёдрами и выше, и ниже, и Карина, кажется чувствует, как по ногам ползёт колючий белый шум. — Я хотела помучить тебя ещё немного, но… — Айылаане стоило бы стать актрисой, потому что то, как она оценивающе оглядывает тело Карины, распластанное по кровати в немом ожидании — ей никто не разрешал говорить, — заслуживает Оскара. — Будем считать, что я передумала. «Тебе повезло, что ты слишком мило просишь» — говорит она уже шёпотом, обдавая тёплым дыханием ухо. И Долиашвили, кажется, знобит мурашками и температурой по щекам. Она откидывает голову назад, когда чувствует первые маленькие поцелуи в шею. Пальцы Макаровой кажутся холодными, когда она, поощряя Карину усмешкой, проворачивает её сосок между пальцев. Ещё раз. Продавливает ногтем — не сильно, но ощутимо, заставляя нижнюю втянуть воздух, рвано, задержать дыхание до следующей маленькой пытки маленькими поцелуями от челюсти до груди, а потом внезапным укусом. Карина вскрикивает. Больно. Это, должно быть, превышает лимит громкости, потому что Айылаана шикает на неё и зажимает рот ладонью. Она говорит ей не двигаться, проводя кончиками пальцев по животу, сползая щекоткой на бока и ниже, пока не доходит до паха. И Карине кажется, что это невозможно терпеть, хочется вывернуться, хочется взвыть, хочется укусить Айылаану за ладонь, чтобы не дать Свете хорошо услышать то, как она хорошо просит. Репутация хорошей девочки такая эфемерная, и Карина мечется между двух её граней. Между тем, чтобы быть ею для всех и для Айылааны, и это такие полярно разные вещи. Но в этой игре «Кто хочет стать миллионером» правильный ответ только один. Так что Долиашвили сжимает зубами мягкую кожу пальцев Макаровой с внутренней стороны. И Карина скулит, когда Айылаана проводит по промежности сквозь ткань трусов едва ли ощутимо — достаточно ощутимо, чтобы начать просить ещё. Но ей никто не разрешал говорить. И она молчит, она заставляет себя молчать, зажмурившись. Макарова усмехается. Она останавливает руку, следит за тем, как Карина распахивает глаза в непонимании только через несколько секунд. — Проси ещё, мне нравится твой голос, когда ты меня умоляешь. Карина, кажется, сходит с ума, когда на каждый её всхлип «пожалуйста» Айылаана медленно сдвигает трусы ниже, пока наконец не стягивает их по ногам вниз, с кровати на пол. Медленно, она делает всё так медленно, и это так мучительно, это так издевательски. Надавливает, отпускает — слабо, недостаточно, не так, потом вовсе заменяя руку коленом, чтобы занять неприкаянные руки Карины своими, пропустить пальцы между пальцами, наклониться к её лицу и целовать — боже, это, наверное, лучшая часть всего, что Макаровой нравится делать с Кариной. Она пропускает поцелуи, потом, опомнившись, тянется следом за губами Айылаааны, и Макарова улыбается в поцелуй. Ей кажется это милым, то, как Карина отчаянно хочет урвать себе её всю понемножку. Долиашвили сейчас вся такая растрёпанная, сама не своя, и такая, такая красивая в этом хаосе, созданном исключительно для неё. Айылаана ставит колено между ног Карины, достаточно близко, чтобы если бы она немного, совсем чуть-чуть, подвинулась вниз, то могла бы- — Нет-нет, милая, куда ты. — Волосы тянутся вверх, когда неосознанно подаётся ближе к колену. Айылаана замечает, Айылаана слишком внимательная, настолько, что хочется выругаться и заплакать одновременно. — Пожалуйста, боже, я не могу- больше не могу. Карине кажется, что она захлёбывается всем сразу, когда Макарова бормочет «ты такая умница, милая», проталкивая наконец пальцы с теряющимся во всхлипах Карины мокрым хлюпаньем. Ещё раз, до костяшек и обратно, до самых подушечек пальцев, и снова с силой, ударяя основанием ладони по лобку. И снова. Долиашвили зажмуривается. Рот распахивается, воздуха хватает едва ли. Простынь сминается под пальцами. Айылаана вдавливает вторую руку в матрас, оставляя мокрый поцелуй — долгий, болезненный — на шее. Будет засос. Карина об этом не думает, но это отдаёт в голову чем-то сильно напоминающим электрошокер. Бёдра сжимают чужую руку неосознанно. И она замирает, забывая о том, что Света обязательно услышит это всё слишком хорошо. И Карина не уверена, что она не плачет, потому что когда она снова открывает глаза, Айылаана вытирает её щёки большими пальцами, сидя на её бёдрах. — Ахуенно, — единственное, на что хватает Карины. Получается хрипло, как будто чужим голосом, Макарова не торопит, оставляет маленькие невесомые поцелуи по всему лицу.