Вина

Ли Минхо помнил каждую ссору. Помнил, как плевался ядом от простой заботы, поддержки и комфорта. Помнил, как яро отталкивал от себя Бан Чана, причиняя ему моральную боль. Минхо помнил, как по его щекам текли солёные слёзы, как изо рта рвался душераздирающий крик. Чан.. теперь не мог ничего почувствовать. — Да мне похуй, понимаешь?! – кричал Минхо, прижимая колени к груди и не останавливая поток слёз. — Мне всё равно, что ты сделаешь! Разбей телефон — он мне нахуй не нужен. — Ты понимаешь, что с твоим поведением рядом с тобой никого не останется? – нервы Чана тоже сдали. — Никто не будет терпеть такую мразь, как ты. Тебе похуй на чувства других людей. Это ненормально. — Плевать, – от очевидной правды дрожь пробила тело. — Мне плевать! — Ты сейчас же встаёшь и идёшь со мной, – решительно настроен. — Нет, – не собирался уступать, вновь закрываясь от внешнего мира. Минхо не желал выбраться из своего комфортного кокона, где юную голову забивали ужасные мысли. Ему необходимо отталкивать от себя людей — в них не было никакого смысла. Люди — ничто. Они не поймут, а только ткнут пальцем и назовут сумасшедшим. Одному проще. Проще сидеть в четырёх стенах, обнимать руками подушку и представлять, как всё однажды закончится. Минхо ненавидел город, людей. Он ненавидел себя за слабость, за страх. Он не знал, как и где найти выход. Он не принимал помощь, когда к нему тянули тёплые руки. Чан не сдавался с самого начала, но как долго человек может терпеть холод в свою сторону? Крики твоего любимого человека о том, что он справится и без твоего общества? Разве это не больно? Разве это не разбивает сердце на ебучий миллион острых осколков? Утром Минхо проснулся сам по себе, взглядом проводил старшего до кареты скорой помощи. Около трёх часов дня Чан обещал позвонить, как только закончится операция и он придёт в себя. Бан Чан не сдержал обещание.

***

— Ангелы-Хранители за мною по пятам, – парень чувствовал, что за ним приглядывали. В пустом доме есть защита. — Я сегодня снова пьяный, – сжимал бутылку в руке и глупо улыбался, — посмотрите на меня. Неделю алкоголь не выходил из организма. Любая мысль возвращала к Чану, заставляя давиться слезами. И Минхо в слепую через призму своих нынешних друзей выносил все свои фобии за дверь. Теперь его ничего не пугало. — Бессмысленные разговоры. Тебе это не понять, – почему Минхо боялся чего-то неизвестного? — Во мне это не отнять, – как избавиться от привычки? Он двуличный и бессовестный. — Если не можешь справиться сам, сходи к психологу, – тихо говорил Чан, не надавливая, а желая только помочь. — Главное, чтобы у тебя самого было желание. — Он запрёт меня, – смеётся про себя. Что скажет психолог? Всё то, что Ли и сам знает. И где тут помощь от внутренних демонов? Бесполезная трата бесполезного времени. — Я люблю тебя безмерно лишь тогда, когда я пьян, – даже спустя год Ли с болью вспоминает Бана.

***

Друг оборачивается, и Минхо сразу всё понимает. С усилием гонит от себя эти мысли, но это не сыграет никакой роли. — Он умер. Как в последний раз падает на пол, упираясь руками и повторяя: «Нет», пока внутри всё переворачивается. Как в последний раз Минхо клянётся Чану в любви, пока ещё заглушено чувство вины. Прикасается к мёртвым холодным рукам, смотрит на застывшую восковую улыбку. Чан выглядит довольным, пока над ним, с перерывом дыша, стоит Минхо, пытаясь запомнить каждую деталь любимого лица. Пытаясь запомнить смех, объятия, вынужденное осуждение во благо. Пытаясь принять, что эти губы больше ничего не скажут, а глаза не посмотрят с нежностью. Ли целует труп в лоб, прощаясь. День за днём, ночь за ночью. Щелчок — воспоминание. Щелчок — боль в груди. Щелчок — вина за всю причинённую боль. Щелчок — фотография на сером камне. Щелчок — обещания. Не нашёл в себе силы и смелости поехать на похороны, считая, что так немного обезопасил себя от нервного срыва. Не увидел, как когда-то любимый человек уходил под сырую землю на несколько метров.

***

— Я же вижу, что что-то случилось, – Чан аккуратно подошёл сзади. У Минхо сорвало голову. — Мне мерзко, – плакал младший и прижимался к груди старшего. Ласковые, горячие руки притянули к себе, гладили по спине, успокаивая. После обнимает шею до потери пульса та змея, что Ли душит, ну и хуй с ней. Последствия не важны. Принятие, неслышный плач в подушку и тяжёлое дыхание. Лёгкие забывают выполнять свою функцию, и парень специально медлит. Через год осень гонит сухие листья и мысли. Ли Минхо смотрит на голые деревья, идущих куда-то людей. У всех есть своя история жизни, все переворачивают страницы. У всех когда-то закончатся листы. Но почему у Бан Чана листы закончились так рано? Почему он плевал желчью, пока врачи говорили, что с ним всё хорошо? Почему он не мог нормально жить последние несколько месяцев? Почему он, недавно удивлённый приезду Ли Минхо, лежал в кровати, не в состоянии заниматься привычными делами? Почему, когда парни ссорились, Минхо не мог завалить свой рот и попросить прощения? Почему Чана заколотили в бордовом гробу, не давая возможности извиниться? Анализировать в здравом уме ещё больнее. Ли Минхо не помнит, сколько лет и сколько зим он догорал дотла, а Бан Чан подливал бензин, пытаясь вытянуть из болота. — Ну кто тебя просил? – спрашивает Ли, вытирая противные горячие слёзы, стекающие до шеи. — Ну кто же тебя просил? Во сне младшего Чан зайдёт в комнату, посмотрит на часы и скажет, не обращая внимания на Минхо: «Пора собираться в дорогу».

День, неделя, месяц, год.

«Надеюсь, ты продолжаешь присматривать

за мной».