Тсучия Матвеева: о моём муже.

      Быть собой. Быть собой, но при этом быть сразу всем. Это надо уметь. Он умеет. И у него получается.       Ни до ни после я не встречала таких как он. Не потому, что иностранец. Не потому, что подтянутый, поджарый, как легкоатлет, ростом 188. Потому что всегда тихий, но учтивый. Держал двери, даже если не просишь. Таскал тяжёлое. Окунался в отработку по уши, лишь бы не мы. Не потому, что подтягивался на балке 20 раз, а на обычном турнике делал такой офицерский выход, что оборачивалась даже замглавы совета. Не потому, что в дизелях и бензиновых разбирался, словно в своем шкафу с посудой. Потому что порезанную металлическим заусенцем руку мне первый пришел перематывать, не сказав ни слова. Предлагал сигарету. А на перекуры всегда спрашивался, даже если точно было можно. Даже если впахивал перед этим пять часов без возможности присесть.       Не знала даже намёка на такое тогда, в детдоме Йокогамы. Госпомощь, конечно — билет и подпруга. Но куда девать пустое, индевеющее сердце? Так и разучилась открываться. Почти.       А он взял — и распахнул.       Опекал как старший брат, поругивал как папа, жалел, как мама. Любил как друг. И я любила. Но как девушка парня…       И не разговоришь. За пивом пару фраз выкинет. И хоть кол на голове. Ты ему:       — Дэн, а чего такой грустный-то? Пятница же!       А он всё в кружку глядит, или на часы. Словно в этом лагере саппоровском истину видит такую, какую нам не увидеть. Пьёт — молчит. Ест — молчит. Сухой и тихий на взгляд. Но я-то знала. Сути не знала, но подноготную чувствовала.       Рванул чеку огнетушителя. С шипением порошок стал гасить пламя, охватившее моторно-трансмиссионное отделение. Старенький Роллс-Ройс «Метеор» чадил, жёг, травил… Во мне уже духу не было, когда он распахнул люк мехвода и буквально за шкирку вытащил меня из танка.       У меня — два синяка и губа разбита. А у него комбез на спине сгорел и майка тлеть начала.       И вылез бы из каморки хоть чёртовой своей на осмотр, но в больницу Киото ехать отказался наотрез.       Но попросил меня менять ему ожоговые бинты. И называть Даней. Я уже привыкла к ласковому «Тсучи», потому и была не против. Тогда я ещё не знала, что значит выбитое под эмблемой со сжимающим автомат кулаком русское слово «Витязь» на его татуировке.       Я не знаю, как дошло до того, что на волне эйфории от новостей о выделенном тендере, я с жадностью начала целовать его прямо в административном отделе ангара, едва положив трубку телефона. Я не осознавала до конца происходящее. Он не сопротивлялся до конца процесса. А потом ещё полчаса гладил меня по просолённой потом спине комбеза, приговаривая «Ну чего ревёшь, Тсучия? Такой вот суженый. Любовь зла, полюбишь и… Меня…»       Полюбила. Оба полюбили. Себе на голову.       15 февраля 2003 тогда был день обычный, за исключением вынужденного выхода на работу в выходные. Днём +10, вечером +1. И потеплее закутавшись в куртку, Матвеев, никому ничего не говоря, сел на автобус до Киото. Лишь на двери подсобки оставил записку, чтоб не вызванивали до завтра. А 16-го числа пришёл на работу как обычно раньше всех…       И был сам не свой. Отвечал на оклики через раз, покачивался. И только когда он шестой раз за утро подошел к кулеру с водой, я сложила в голове «2+2». Не могла только понять, каков повод стрелять себе в ногу под утро рабочего воскресенья. Решила, что, как он сам говорил, «горели трубы».       А затем, пока его не было, зашла в подсобку, чтобы заглянуть в его холодильник и узнать, чем питается самый тихий из нас. А на столе, возле накрытого куском хлеба стакана и свечи, стояло фото молодого парня в военной форме. И берет крапового цвета.       Я знала, что в России была призывная служба, но не стала расспрашивать его. Но после этого была инвентаризация. И стена рухнула. И чуть хрипловатый его тихий баритон обратился хриплым басом, когда он срывал спесь с начальства за ложь и не выполненные обязательства, рвал и метал, зная, кем и где может пригрозить, являясь, вроде, простым старшим механиком. А потом добил словами о том, что из-за таких, как они, в его роте недосчитались отделения бойцов. В том числе и его лучшего друга — Миши Кузьмина.       «Матвеев-сан», как окрестили его коллеги, сплотил наш коллектив пока ещё из пяти человек. Мы получили причитающееся и зауважали его ещё больше. А он… Был собой.       Работал безукоризненно. Но ещё лучше — играл. Играл роль.       Ближе к апрелю в его обычном поведении было нечего заметить. Он пахал как проклятый, поливал по вечерам цветы в административном отделе, был для меня подушкой, на которой так удобно было подремать после обеда и всегда целовал на прощание, а потом долго смотрел вслед моему скутеру.       Потом — перестал выпивать вообще. Я тоже не очень понимала японцев с культом корпоративов и попоек с коллегами, но 0,33 пива могла иногда себе позволить. А он даже не появлялся. А ещё позже — осунулся. Отмахивался, что приболел, но я-то видела, что он совершенно перестал есть. Тот, мой Дэн, который после тарелки рамена со свининой мог, казалось, на ходу остановить груженый «Исузу»… Я не понимала происходящего.       Но позже, в мае, когда я раздавала ему хлесткие пощёчины на мосту, с которого он, казалось, собирался прыгнуть, я поняла. И переклинило уже меня, потому что вышло так, что мы прикипели друг к другу… И сами же почти утащили всё на дно, тая друг от друга самое важное.       Забрав его немногочисленные пожитки из подсобки, в тот же вечер мы приехали ко мне на квартиру. Даня долго ходил кругами, смотрел с балкона на город, не зная, что сказать, или ища, как оправдаться. Да и я сама не знала, как, чёрт возьми, подступиться.       Среди не полностью разобранных мной вещей с переезда была бутылка виски. Взяв её в руки, он взглянул на меня, кивнув вверх. Я кивнула вниз, медленно моргнув.       Словно показательно для меня, он налил 50 граммов, выпил и поставил всё на место. Затем сел в кресло. Затем снова поднялся и застыл посреди комнаты, глядя куда-то сквозь меня.       — Даня…       Он кивнул вверх, словно спрашивая, что мне нужно. У него неистово дергался глаз.       — Расскажи мне… Про Мишу…       Он обомлел. Это было последнее ожидаемое им. Он приоткрыл рот. Я видела, как дрогнула его нижняя губа и ясно почувствовала, как щипет ему в глазах, поскольку точно так же защипало и у меня. А потом он упал на колени в мои объятия и бесшумно разрыдался. И я заревела вместе с ним, не в силах что-либо сказать или сделать. Девчонка, наполовину так нелюбимая японцами американка, оставшаяся без родителей в четыре года. И он. 22-х летний парень, который в 19 лет примерил погоны старшего сержанта, в 20 лет получил звезду Героя, похоронил единственного лучшего друга и земляка и сроднился за четыре года со своим пулемётом и отделением, которое так называемые «басмачи» прозвали «Матвеевской Дюжиной».       Но мы смогли. И в молодых годах, ещё без колец на пальцах, сплотились сильнее, чем иные под венцом. И мы пережили.       Разлуку с коллегами, которые стали нам как братья и сёстры. Мы не знали тогда, что потом сможем выйти с ними на связь.       Безденежье и поиск любых крох и подработок первое время по переезде в Россию, в большой, но такой незнакомый мне Новосибирск. Зимние ночи в обнимку в комнате старой коммуналки. Впахивание на оборудование, чтобы работать и позволить снимать однушку. Сроки «кровь из носа», ночи в гаражах у станка…       Его ДТП с КамАЗом. Мою лейкемию. И будем мы прокляты, если хоть раз в жизни забудем, как я его, всего в бинтах и гипсе, кормила с ложечки в палате днём, а вечером варила, точила и фрезеровала. И как он рыдал по ночам в коридоре. Каждый день ходил ко мне. А потом пахал. Днями и ночами пахал на «химию», которая достала меня с того света его руками…       И вот, сейчас тёплый июнь 2008 года. Время, когда я поймала себя на мысли, что и живу и думаю по-русски. И не только от того, что научилась говорить без акцента, а потому, что именно здесь я наконец смогла сказать себе, что всё хорошо. У нас всё хорошо. Когда-то, казалось, совсем давно, но на деле — всего три года назад, 80-х годов старая «Тойота» была для нас единственной колесницей. А теперь — две машины в семье. А Ксения Петровна всё так же мягко намекает на внуков каждый наш приезд в Бердск… И вспоминая всё то, что было, я не верю своему счастью. И от меня остаётся лишь хвала небесам и благодарность за такого мужа, о котором я и мечтать не могла. А ему — моя безграничная любовь и верность, которые возвращаются мне от него, как от зеркала. И почему бы мне не позволять ему один-единственный в году день 15-го февраля съездить с сослуживцами вечером в «Старый замок», где он выпьет три по сто, а потом будет чуть подшофе, с ровной стойкой и любящим взглядом ждать меня на крыльце, держа в руках букет цветов, который он покупает где-то, где мне неизвестно.       Расправит и повесит поблескивающий пятью медалями китель в шифоньер. Положит краповый берет на полку. Поцелует меня, почистит зубы и ляжет спать в десять вечера.       И кто ж я такая, чтоб сказать что-то против? Я знаю главное. Я люблю его. А он любит меня.       А о внуках… Так уж и быть, подумаем.