Теплая осень и горячий чоу-мейн

— Хэ-сюн, ну сколько можно есть? — смеется Цинсюань, обмахиваясь бумажным веером, сложенным из распечатки упражнений по английскому. Его глаза на фоне черно-белой бумажки блестят нереально. — Такая жара, как у тебя аппетит не пропал есть горячую лапшу? — Можно, — только и отзывается Хэ Сюань хмуро. — Есть можно всегда, а горячая лапша всегда хороша, хоть в холод, хоть в жару, — говорит он поучительно, словно учит ребенка прописным истинам. А затем отрывается от своей миски и протягивает ее Ши Цинсюаню. — Хочешь? Тот на мгновение морщится, словно его пытались накормить червями, но поспешно убирает это выражение со своего лица, чтобы не обидеть. — Нет, спасибо, — улыбается он неловко. Любовь друга к еде, превосходящая любые обстоятельства, всегда вызывала у него шок наравне с восхищением. — Есть в жару жирную теплую еду невкусно, — все же не выдерживает и качает он головой, поджав губы. — Еда не бывает невкусной, привереда, ты просто никогда в ней не нуждался, — только и закатывает глаза Хэ Сюань. Цинсюань на это замечание стыдливо опускает голову. Он знает, что детство его Хэ-сюна прошло в бедности, и знает, что тому приходилось недоедать, от чего тот никогда не отказывался от возможности поесть. Но семья Хэ давно встала на ноги, не без помощи и тяжелого труда старшего сына. Сейчас, когда Хэ Сюань вырос и заканчивает учебу в магистратуре, подрабатывая за весьма неплохие деньги, ресторан его родителей приносит прибыль, а его младшая сестра зарабатывает самостоятельно, у него нет проблем с деньгами. Он снимает квартиру с Цинсюанем поровну в довольно хорошем районе, у него есть мотоцикл, который регулярно заправляется и отгоняется на техосмотр по необходимости, Хэ Сюань не скупится на подарки семье, и даже Цинсюаню на дни рождения, хоть они и всего лишь друзья (а хотелось бы большего, но знаки внимания Цинсюаня, кажется, не замечают). Хэ Сюань никогда не тратит лишние деньги без необходимости, но тем не менее, Цинсюань никогда не замечал за ним чрезмерной экономии или жадности. И потому он часто позволял себе забывать, что в детстве тому пришлось пройти через тяжелые времена, и его одержимость едой легко ими объяснялась. Хэ Сюань вдруг тянется к своей сумке и достает из нее яблоко. Они сидят на траве в сквере перед университетом, у них у обоих окно между лекций, и, по давно сложившейся традиции, они проводят это время вместе. Хэ Сюань за едой, а Цинсюань за стаканчиком кофе из ближайшей кофейни. Каждый день разный, каждый день под настроение, но чаще всего с кучей сиропов и со льдом. — Это ты кроме своей травяной жижи ничего не ел сегодня, — мрачно ворчит Хэ Сюань, протягивая яблоко Цинсюаню. Травяной жижей он обзывает айс-матчу в руке Ши, и тот возмущенно пыхтит. — Ах, Хэ-сюн, что за пренебрежение, разве не ты только что сказал, что еда не бывает невкусной? — Это не еда, — отрезает Хэ Сюань безапелляционно и пихает фрукт Цинсюаню в грудь. — И я знаю, что ты не завтракал, — добавляет он с нажимом. И да, вообще-то, это правда, и кому, как не Хэ Сюаню об этом знать, ведь это он был тем, кто пытался заставить Цинсюаня поесть утром, даже предложил поделиться блинчиками, которые приготовил для себя. Но Цинсюань, хоть и признал соблазнительность предложения, — как сын поваров, готовил Хэ Сюань божественно — был вынужден отказаться, ведь безбожно проспал к первой паре. Конечно, потом он перекусил парочкой батончиков из автомата, и сейчас, в полдень, чувствовал, словно бы не особо голоден, но яблоко из чужих рук тем не менее принимает и откусывает от него большой кусок. От двух попыток Хэ Сюаня его накормить он сегодня уже отказался, а он старался по возможности не делать этого, когда дело касалось Хэ Сюаня. Да, Хэ никогда не настаивает, когда предлагает ему еду, делает это чаще лениво и ненавязчиво, и, кажется, не обижается, когда Цинсюань отказывается. Но жадный до его внимания Ши Цинсюань не может ничего с собой поделать, он хочет видеть в этих компульсивных потребностях друга убеждаться, что никто в его окружении не голоден, заботу, и впитывает ее, как единственное, на что он может рассчитывать. Хэ Сюань хороший друг, просто замечательный. Несмотря на свой, кажется, врожденно мрачный и нелюдимый характер, он терпит болтливого и шумного, вечно всюду лезущего Цинсюаня, лишь изредка закатывая глаза и беззлобно ворча. Он слушает, и даже запоминает все, что Цинсюань говорит, хоть шанс узнать об этом и предоставляется крайне редко, а обычно кажется, что ему все равно. И да, Хэ Сюань включает его в список тех, о чьем регулярном питании интересуется, и периодически норовит подкормить. Но это, хоть и самое яркое проявление заботы, что от него можно дождаться, не считается. Хэ Сюань ведь… как бы выразиться… помешан на еде, его хлебом не корми дай съесть все остальное. Едва ли для него есть что-либо более интересное, чем вкусная еда, а невкусной, по его словам, не существует. Это не считается, ведь очевидно, что подобное отношение получает любой, кто Хэ Сюаню хоть сколько-то не чужой. Цинсюань так и представляет, как тот закармливает Хуа Чена, подобно старшему брату вынуждая того есть теплый суп, ведь тот вечно питается либо каким-то фастфудом, либо стряпней своего парня, которую не переваривает даже Хэ Сюань, который способен переварить даже цемент. А еще Хэ Сюань, вне сомнений, угощает булочками и бутербродами и Се Ляня тоже, на которого бедность в студенческие годы повлияла обратным образом, так что он теперь забывает поесть, привыкнув игнорировать голод. Хэ Сюань, весьма вероятно, пихает конфеты и фрукты своим однокурсникам во время лекций, по крайней мере тем, с кем нормально контактирует. Одним словом, Цинсюань не сомневается, что он далеко не единственный, кому в тарелку с овощным салатом Хэ Сюань откладывает свинину из своего супа, предлагает поделиться половинкой апельсина, который ел сам, и пихает в руки шоколадки в перерывах между лекций. Ведь как бы ни пытался Цинсюань флиртовать, делать комплименты и маленькие приятности, как бы ни намекал, что был бы не против стать чем-то большим, чем просто друзьями, Хэ Сюань никогда не менял своего отношения и заинтересованнее не становился. Комплименты он либо не замечал, либо мрачно оспаривал, в лучшем случае — хвалил в ответ, звуча при этом обыденно, словно бы лишь констатировал факт и никакой романтики в это не вкладывал. На попытки Цинсюаня проводить вместе больше времени, он отвечал согласием, и шел с ним почти всюду, куда Цинсюань его затаскивал, исключая лишь особо шумные или людные места, и тогда подстраивался уже Цинсюань, предлагая вместо этого более приятный для них двоих вариант. Чаще всего это были места, где можно было поесть, потому как таким выбором Ши не терял надежду подкупить друга и завоевать его внимание. Но заинтересованности в нем, как в парне, он так никогда и не заметил. Хэ Сюань всегда вел себя ровно, с привычной их дружбе заботой, с привычной Хэ Сюаню ворчливостью и редкими нравоучениями, а порой советами и предложениями помощи. Он слушал, как прошел день Цинсюаня, пихал в его сторону тарелку баоцзы, но оставался таким же безразличным с лица и скупым на слова. Ни разу не заметил на себе Цинсюань ни единого влюбленного, или хотя бы желающего взгляда, ни разу не заметил прикосновений более долгих, или неоднозначных, чем было бы нормально для друзей, и которые не инициировал бы сам Ши. Какое-то время Цинсюань не сдавался, если путь к сердцу Хэ Сюаня лежал через желудок — Цинсюань сделает все, что в его силах. Он пытался готовить сам, покупая больше продуктов, чем мог съесть, и как бы невзначай позволяя другу ими угощаться, а так же делая завтраки и ужины на двоих, хоть формально в их квартире каждый и кормил себя сам. Однако, его кулинарные способности не то что не могли сравниться с умениями Хэ Сюаня, но оказались попросту опасны для целостности кухни и их желудков. Он мог пожарить яйца и сварить рис, в девяти случаев из десяти не спалив их, и на том можно было сказать спасибо. В конце концов, Хэ Сюань лишь тяжело вздохнул и предложил готовить за двоих, а Цинсюань, так и быть, может покупать продукты. Ши тогда расстроился, что его кулинарные навыки столь скудны, что никакого пути, ни через какой желудок, ни к какому сердцу у него не выйдет, и вообще хорошо, если в нем не разочаруются. Но ему также было необъяснимо радостно иметь с Хэ Сюанем договоренность касательно общего быта. Так появлялась иллюзия, словно они живут не просто в одной квартире, а вместе, и то, что они могут делать что-то друг для друга, Цинсюаню нравилось. Больше всего нравилось то, что ему готовят. Нравилось, как ставят перед ним по утрам тарелку с кашей, нравилось, как Хэ Сюань намеренно делает ее немного жидковатой, зная, что от плотной у Цинсюаня с утра портился аппетит, нравилось, как вечером они едят суп за одним столом, и как Хэ Сюань позволяет ковыряться у себя в тарелке, вылавливая кусочки, которые Цинсюаню нравились, и спихивать ему в тарелку то, что Цинсюань не любит. А со временем ему стало нравиться пересекаться с Хэ Сюанем в университете, вылавливая того в коридорах и в кафетерии, хоть у них почти не было общих классов. Ему нравилось, когда его спрашивали, поел ли он, когда молча делились рисовой лепешкой или тофу. Нравилось, когда Хэ Сюань чистил мандарин лишь затем, чтобы в итоге отдать его Цинсюаню. Даже если это все — лишь дружеские проявления заботы, Цинсюань любил каждый такой момент всей душой. Сам он, хоть и пытался привлечь внимание Хэ Сюаня к себе в романтическом плане и показать свой собственный интерес, делать это слишком явно не решался, чтобы не рушить их дружбу, жизни без которой уже не представлял. В конце концов, он почти смирился. Хэ Сюань в целом мало кого к себе подпускал, и быть ему столь близким, как Цинсюань — уже большое достижение и счастье. Ши Цинсюань может похвастаться тем, что является одним из двух его единственных друзей, и единственным, дружбу с которым Хэ Сюань не отрицает, ведь с Хуа Ченом их дружба строится исключительно на взаимном стебе и подчёркнутом пренебрежении. — Убери свои скользкие ручонки, мелкий, — шипит Хэ Сюань, когда Хуа Чен подходит к ним в кафетерии университета и тянется утащить из тарелки Хэ Сюаня последнюю маньтоу. Тот ревностно бьет рукой по чужой ладони и притягивает миску к своей груди. — Тц, рыбина как всегда в своем репертуаре, — закатывает глаза Хуа Чен. — Я, между прочим, умираю с голоду, — пародирует он предсмертный вздох. — Так сдохни побыстрее, — отрезает Хэ Сюань мрачно, запихивая маньтоу в рот целиком, и поднимается из-за стола. Он как раз собирался уходить, у него пара через пять минут. — Гляди, не подавись, — улыбается ему Хуа Чен, и в ответ ему прилетает средний палец перез плечо. Цинсюань смеется и кивает Хуа Чену, приглашая сесть к нему за стол. На входе показываются белые одежды Се Ляня, и они оба машут ему, улыбаясь. — Не обижайся на него, Хуа-сюн, я просто у него уже две утащил, он, вероятно, не наелся, — пожимает Ши Цинюань плечом в извиняющемся жесте, и тут же ловит на себе странный насмешливый взгляд черного глаза. — Да нет, это-то его самая что ни на есть обыкновенная реакция, — ухмыляется Хуа Чен, откидываясь на спинку стула лениво. — Я просто дразнил его, а на деле даже не ждал, что он может поделиться. Я же не его парень, чтобы он давал мне свою еду. Цинсюань не сразу улавливает смысл услышанных слов, но когда это происходит, давится персиковым соком, что ему принес Хэ-сюн. Как раз в этот момент до стола доходит Се Лянь и тут же бросается похлопать друга по спине. — Что, прости? — хмурится Цинсюань, принимая от друга бутылку воды. — Он пять минут назад делился едой со мной, с чего ты взял, что нужно быть его парнем, чтобы он это делал? — Ну как раз потому, что только с тобой он едой и делится, — ведет плечом Хуа Чен, ни капли не впечатленный, и глаза Цинсюаня расширяются от абсурдности этих слов. — Но я не его парень, — качает он головой, и к его неожиданности, в разговор вмешивается Се Лянь. — Как? В отличае от Хуа Чена, в его голосе нет насмешки, лишь искреннее удивление. А эмоции свои Се Лянь, пусть и умеет прятать, а подделывать не способен в корне. Цинсюань переводит на него растерянный взгляд, и он тут же тушуется и машет руками, идя на попятный. — То есть, нам этого, конечно же, никто из вас не говорил, мы не должны были этого предполагать, мы просто думали, вы уже вместе… Хотя, если бы это было так, ты бы мне сказал, прости, я не подумал. — Верно, — кивает Ши в подтверждении. После Хэ Сюаня, Се Лянь его самый близкий друг, и о его чувствах знает, потому случись в отношениях Цинсюаня крутая перемена — он был бы первым, кто о том узнал. — Прости, просто это казалось логичным, раз ваши чувства взаимны, — неловко улыбается Се Лянь, присаживаясь на колени Хуа Чена, который нетерпеливо обнимает его за талию. — С чего вы вообще решили, что у Хэ-сюна могут быть ко мне чувства? — почти что восклицает Цинсюань. Он уверен, что проводит с Хэ Сюанем больше времени, чем эти двое, и потому успел неплохо его изучить, так что вряд ли они могли заметить в нем что-то, что не заметил Ши. Если только Хэ Сюань сам им не сказал, но это было максимально невероятно. В характере Хэ Сюаня было либо сказать обо всем напрямую человеку, в которого влюблен, либо не озвучивать вообще никому и ни при каких обстоятельствах, а не изливать душу друзьям, томно вздыхая о своей невзаимной симпатии, как то предпочитал Ши Цинсюань. Если Ши о чувствах Хэ Сюаня ничего не знает, то либо их нет вовсе, что наиболее вероятно, либо, если вдруг каким-то чудом они есть, они не были озвучены вообще никому, и в этом Цинсюань почему-то был непоколебимо убежден. — Ты сам только что сказал, что он делится с тобой едой, — вздергивает бровь Хуа Чен, словно бы это все объясняет. — И что с того? Он такой человек, он вечно пытается всех накормить, — Цинсюань закатывает глаза. Впрочем, уже когда он это произносит, в глубине его души рождается понимание, что это не так. — Эм… Вообще-то, нет, — смущенно отвечает Се Лянь. — У нас с ним много общих лекций, мы даже иногда практические работы и доклады вместе делаем, и я ни разу не видел, чтобы он поделился едой с кем бы то ни было, включая меня или Сань Лана, — подмечает он, и Цинсюань хмурится. — Скорее наоборот, обычно он относится к еде весьма ревностно. — Ты что-то путаешь, — Ши Цинсюань качает головой, но уже отнюдь не так уверенно. — Ты же в курсе, что он много голодал в прошлом, — не столько спрашивает, сколько констатирует Хуа Чен. — Да, и поэтому он всегда беспокоится, чтобы люди рядом с ним не были голодны, — пытается гнуть свою линию Ши, но его обрубает смех Хуа Чена. Громкий и искренний, каким он почти никогда не смеется, если только пошутил не его гэ-гэ. — Ой, не могу, — плечи его тяжело сотрясаются от попыток сдержать смех под осуждающим взглядом Се Ляня. — Нет, поэтому он всегда стремится заграбастать всю еду себе и откусит руку любому, кто попытается объесть его хоть на крошку, — заявляет он в итоге настолько уверенно, что все, что до этой секунды казалось Цинсюаню очевидным, шатается и с грохотом падает. Он действительно лишь предположил, что отношение Хэ Сюаня к нему не отличается от остальных. На деле же, он никогда не видел этого. — Я знаю эту костлявую рыбину больше десяти лет, — улыбается тем временем Хуа Чен снисходительно. — За это время он отдавал мне свою еду, только когда у меня не было ни крошки, и это уже достаточно, чтобы считать нас друзьями, а стоило моему холодильнику стать полнее, чем у него, как он радостно меня объедал. Будь уверен, если он делился с тобой своей едой, когда ты не умирал от голода, по собственной инициативе хотя бы раз, — это слово он выделяет, — это уже можно к признанию в любви прировнять. А уж если он кормит тебя регулярно… — тут он прерывает свою речь многозначительной паузой и лукавой, знающей улыбкой, и пожимает плечами, оставляя Цинсюаню возможность обдумать это самостоятельно. Се Лянь смотрит на него со смущенным сочувствием, но кивает, говоря тем самым, что мнение своего парня поддерживает. Цинсюань на это не знает, как реагировать и ходит весь день, запинаясь о пороги и цепляя бедрами углы столов, полностью поглощенный в мысли о Хэ Сюане. С одной стороны, не может такого быть, чтобы у Хэ-сюна были к нему романтические чувства, ведь тот никогда никак их не проявлял. Ну… по крайней мере, ему так казалось за хмуростью и внешней отстраненностью друга. Вне всяких сомнений, Хуа Чен ошибся. Но с другой стороны… Хуа Чен не мог даже представить себе, насколько часто Хэ Сюань готовил Цинсюаню еду или отдавал свою. В отчаянной попытке понять, что же более вероятно, Цинсюань начинает спрашивать у всех их с Хэ Сюанем общих знакомых, как они считают, насколько вероятно, что Хэ Сюань поделится едой. Каждый раз без единой осечки ему ответом служит заливистый смех. Его даже не спрашивают, зачем он задает подобный вопрос, каждый человек без исключения просто напросто воспринимает это, как остроумную шутку. Последним шагом к принятию очевидного Ши Цинсюань звонит сестре Хэ Сюаня. С ней он поддерживает славные дружеские отношения, потому они тратят минут десять на разговоры обо всем, что произошло за неделю, что они не общались, и Цинсюань, хоть и искренне радуется беседам с младшей Хэ, но конкретно сегодня не может вытерпеть, пока подвернется удобный случай задать интересующий его вопрос, чтобы не прозвучать грубым, словно лишь за этим он и позвонил. — Слушай, прости за странный вопрос, но скажи, как легко Хэ-сюн делится едой? — все же выдает он, и ждет ответа, как приговора. — Гэ? — переспрашивает девушка, и в трубке слышится смешок. Не такой, каким отвечали все остальные, скорее иронично-знающий, словно бы она каким-то неведомым образом понимает, к чему этот вопрос. — Лучше спроси, как вероятно, что он не будет жадничать еду. Потому что тогда я смогу тебе ответить: только если ты член семьи, — отвечает она, и в груди Цинсюаня что-то проваливается вниз. — Я и мама с папой, кажется, единственные, кому он готов отдавать столько, сколько может, это у него давняя привычка, хоть сейчас уже никто из нас и не голодает. Он у меня добрый, конечно, и как с другом он определенно поделится с тобой тем, что у него есть, если ты реально будешь в этом нуждаться. Но если у тебя у самого еда в достатке… Черт, да когда на столе полно еды, даже мы двое еще за последний пончик подеремся, — смеется она нежно, и Цинсюань чувствует, как в груди теперь начало ныть. — Но если бы я была голодна, он, конечно же, отдал бы мне все, что у него есть, он же меня любит, засранец. А что такое, к чему вопрос? — Да ничего, просто… — слабо отвечает Цинсюань, чувствуя, что все его мысли уже слишком далеко, чтобы придумать оправдание. — Просто интересно стало. — Я понимаю, — отвечает сестра Хэ Сюаня спокойно и как-то прозорливо, словно бы действительно что-то поняла. — Ладно, Ши-сюн, мне идти нужно, созвонимся через пару дней, ладно? — Да, конечно, — выдыхает Цинсюань облегченно, радуясь, что не придется придумывать оправдание положить трубку. Уже четыре часа, у Хэ Сюаня должна была как раз закончиться пара. — Был рад с тобой поговорить, до скорого. Он кладет трубку, и в его ушах все еще немного звенит. Он сидит, уставившись в одну точку, несколько мгновений, пытаясь вернуть себе ощущение реальности, а затем решительно вскакивает на ноги, направляясь на выход из университета. Какой же он был дурак! Когда он приходит в сквер на их привычное место, Хэ Сюань уже сидит там, только в этот раз на лавочке. В его руках вновь коробка горячего чоу-мейна, а на скамейке рядом запечатанная коробка с моти, и стаканчик с тем, в чем Цинсюань узнает тыквенный айс-латте. Ах да, ведь, несмотря на затянувшуюся жару, уже начало октября, а Цинсюань всегда самый первый скупает все сезонные напитки. Все это — именно то, чего ему хотелось еще утром, но он так об этом и не сказал вслух. Его сердце болезненно сжимается, и он опускается на скамейку рядом с Хэ Сюанем. Тот пододвигает к нему коробочку со сладостями. — Знаю же, что ты так и не поел, — только и закатывает он глаза, цепляя палочками свою лапшу. — Я перекусил парой шоколадок, так что теперь меня немного мутит от сладкого, — нагло врет Ши, но Хэ Сюань этого не замечает. — Потому что питаться нужно нормально, — ворчит он мрачно, и протягивает Цинсюаню коробочку со своей лапшой. Тот с благодарной улыбкой ее принимает, и Хэ Сюань смотрит на него удивленно. — Думал, тебе горячую лапшу в жаркий день есть невкусно, — насмешливо подкалывает он. Но, тем не менее, даже не думает возражать, спокойно отдает Цинсюаню свои палочки, и вместо этого берет со скамейки стаканчик с собственным кофе. Цинсюань знает, что там флэт уайт без подсластителей и с дополнительным шотом. Цинсюань не знает, как он умудрялся игнорировать, как они сами и всё, что между ними происходит, выглядят со стороны. — Хэ-сюн, скажи, а мы случайно не встречаемся? — спрашивает он, словно в отместку за столько месяцев хождений вокруг да около, как раз в тот момент, когда Хэ Сюань отпивает кофе, и тот предсказуемо давится кашлем. — С утра еще не встречались, насколько я знаю, — хрипит он, глядя на Цинсюаня лишь самую малость удивленно. — Если я только ничего не упустил. — Нет-нет, все верно, это мне показалось, что я что-то упустил, — качает головой Цинсюань, а затем спрашивает быстро, чтобы не засмущаться не к месту. Знает ведь, что почти наверняка его чувства взаимны, но все равно по привычке боязно. — Может, сходим на свидание? Хэ Сюань смотрит на него удивленно несколько долгих мгновений, и Цинсюань видит, что для него наличие у Ши чувств к нему оказалось такой же неожиданностью. Хотя Цинсюаню все это время казалось, что его намеки достаточно прозрачны, если только захотеть их заметить. Что ж, провал для них обоих, придется говорить словами. — Мы знакомы года три, живем вместе уже больше года, учимся в одном универе, и ты постоянно меня куда-то с собой таскаешь, — говорит в итоге Хэ Сюань, возвращая под контроль свой привычный спокойный тон. — Если ты хочешь со мной отношений, мы можем просто начать встречаться, — пожимает он плечами, и Цинсюань не знает, смеяться ему или плакать. — Ах, Хэ-сюн, ну какой же ты патологически не романтичный! — выбирает он притворно возмутиться и легонько стукнуть Хэ Сюаня по плечу. И вот в него он влюбился? И он еще считал себя дураком, раз не заметил чужих чувств? Да конечно же не заметил, это же самый настоящий чурбан! Его взгляд, когда он смеется, падает на коробочку горячей лапши в своих руках, почти полной. Да конечно же влюбился. — А что для тебя романтика? — спрашивает Хэ Сюань, вздергивая бровь. На его губах играет легкая улыбка, которую прохожие назвали бы умиротворенной, но лишь Цинсюань узнает в ней счастливую. — Ну не знаю, как у нормальных людей, комплименты, цветы, например, — пыхтит Цинсюань, пытаясь изо всех сил выглядеть и звучать недовольным, но его губы непроизвольно растягиваются широко, а глаза блестят. — М, комплименты, цветы… — Хэ Сюань делает вид, что задумывается. — Странный выбор, их же нельзя съесть, — говорит он притворно серьезно, так что только по его глазам видно, что он шутит, хотя возможно, и лишь наполовину. Цинсюань смеется громко и заливисто, искренне и облегченно, так что Хэ Сюань остается доволен. — Но я постараюсь, — говорит он уже абсолютно серьезно, и на мгновение они смотрят друг другу в глаза. — Ешь, а то остынет, — кивает он вдруг на коробочку с лапшой, как ни в чем не бывало. Цинсюань готовится возмутиться, испугавшись, что тот может просто взять и свернуть этот разговор, сделать вид, что его не было. Но не успевает он открыть рот, как Хэ Сюань подается вперед и касается губами уголка губ Цинсюаня, на самом краюшке. Не полноценный поцелуй, для которого следовало бы сначала поговорить об их чувствах, как следует, но обещание его уже совсем скоро. — Сходим, куда захочешь, и обо всем поговорим, но я не хочу, чтобы ты испортил себе желудок, ладно? Цинсюань кивает, неожиданно для самого себя смущенный, и прячет это смущение, принимаясь есть чужую еду. Все еще жарко, а чоу-мейн все еще теплый, но теперь он улыбается. Вкусно.