Два вида могут любить друг друга

Четыре долгих века прошло с тех пор, как Нёвиллет появился в Фонтейне, заняв пост Верховного судьи, и привёл с собой мелюзин. Первые столь дождливые годы ушли навсегда, но на веки отравили драконье сердце одиночеством, сомнениями, страхом раскрыться перед кем бы то ни было. Чужак в построенных собственноручно стенах великого театра Эпиклез и куда более крепких стенах своего сознания. Он уже принял этот факт как данность, казалось бы видя, но где-то на подсознательном уровне отрицая факт любви жителей к нему и его маленьким помощницам. Два вида никогда не смогут ужиться на одной территории. Дракон был спокоен столько лет, перестав напрасно грустить о недостижимом. Больше никогда в Фонтейне не шли затяжные сезоны дождей, лишь безмятежное голубое небо в обрамлении белоснежных кучевых облаков, сонно ползущих вслед за ветром. То же было и на сердце до последних лет. Один сильный, наглый, отчаянно преданный пёс забрался на такие глубины его души, о которых сам дракон не подозревал. Широко улыбаясь, смотря прямо в глаза и без задней мысли выдавая все, что у него на уме Нёвиллету, Ризли приковал его к себе. Нежными словами, ласками, вниманием выгрыз себе право прикасаться к прохладной алебастровой коже, слышать смех и стоны, откровенность, невольно срывающуюся с губ судьи. Он стал для него важным. И именно поэтому Нёвиллет действительно боялся того, насколько далеко зашли их отношения. Боялся, что если он станет не достаточно осторожным и раскроет свой секрет человеку, то от него тут же отвернутся. Два вида не могут жить на одной территории, а уж любить друг друга и подавно. Потому пришлось ставить барьеры. Благо Нёвиллет был как раз из того типа людей, для которых соответствующее статусу поведение и подобный же внешний вид были крайне важными аспектами жизни. Всегда идеально выглаженная одежда, идеально ровные голубые стрелки, идеально уложенные длинные белоснежные волосы, скреплённые как по линейке завязанным бантиком. То же и с общением, движениями, распорядком дня и всей жизни в целом — ни единого изъяна, совершенный человек, совершенный Верховный судья. По крайней мере таким его видела публика. Идеальный повод быть дальше друг от друга. Однако Ризли знал его с другой стороны. Безропотно принимал навязанные правила, вроде не приставать на людях, не портить одежду, не трогать волосы или, упаси тебя Архонт, намертво залаченные синие пряди, но нет-нет, а позволял своим рукам касаться того, за что после по ним же и получал. Зато на публике действительно не смел бросать в его сторону многозначительные взгляды. Всё-таки управление тюрьмой-колонией так же требовало поддержание определённого авторитета у заключённых, а восторженные влюблённые глаза и томные вздохи определённо не поспособствуют образу грозного тюремщика. Однако с одной деталью Ризли так смириться и не мог. Нёвилет никогда не позволял герцогу Меропида себя целовать. Судья будто брезговал, резко отворачивал голову, стоило только Сторожевому псу попробовать прикоснуться к его губам, вот и приходилось довольствоваться малым — зацеловывать, кусать и вылизывать все остальное, что ему позволяли. А позволяли многое, настолько многое, что у Ризли кружилась голова от одной мысли о том, как далеко у него получилось забраться внутрь этой прекрасной неприступной крепости, последний бастион которой хозяин надёжно охранял. Пусть так. Ризли был готов ждать, ждать как самый настоящий преданный пёс, когда хозяин расщедрится на новое лакомство. Будет ли вообще это лакомство? Герцог не знал, не был уверен на 100% ни в чем в отношении месье Нёвиллета, внешне холодного и бесчувственного, непредвзятого и безжалостного, истинного воплощения Закона, а внутри, настолько глубоко, что едва хватает воздуха добраться до дна, крайне нежного и чувствительного. Иногда герцогу даже казалось, что Архонтом Фонтейна должен был быть именно Верховный судья, а не эта крайне шумная, всеми любимая, но никем не почитаемая Фокалор. Она больше актриса, чем Бог справедливости. Сумасбродная, любящая шоу больше, чем истину. Нет, месье Нёвиллет точно должен был быть их истинным богом. Интересно, какого это держать в руках божество? Сверхъестественная, нечеловеческая сущность отзывалась бы также на любое его прикосновение как человек? Ризли уверен, что да. Пусть не бог, кто-то не столь сильный, но столь же сверхъестественный, на порядок превосходящий их — людей — скрывался в этом внешне столь хрупком теле. А месье Нёвиллет был падок на ласки, в его окружении никто не смел к нему даже прикоснуться, так что к грубым шершавым рукам Ризли он жался как маленький наглый котёнок, подставляя те места, которые наиболее требуют к себе внимания. Оттого получалось, что вечно сдержанный на жесты судья как волчок крутился в руках герцога, требовательно прося контакта. И все равно, даже подставляя под его руки нежные округлые бедра или крепкую спину, лишь изредка его лицо менялось под действием чувств. Замершая маска с глубокими омутами волшебных глаз, смотрящих на тюремщика будто сквозь века истории. Ризли временами чувствовал себя букашкой, что посягнула на истинную драгоценность и в любой момент её обманчивые блестящие грани покажут свою остроту, разрывая его на части. Герцог чувствовал силу, покорно прогибающуюся под его руками, нечеловеческую мощь столь умело сдерживаемую, что не должно быть сомнений в показной слабости. Однако тюремщик не просто так забрался с самых низов на вершину Меропида, он был куда проницательнее многих, но сложить этот пазл пока не удавалось. Мысли фокусировались лишь на одном, стоило только прикоснуться к судье, почувствовать языком гладкость, упругость его тела, войти внутрь пленительной глубины и отпустить себя. Он сдерживался первое время, боясь оставить своими чудовищно грубыми руками яркие метки на этом совершенстве, но отчего-то кажущаяся такой тонкой кожа была прочнее шкуры дракона. Ни единого синяка, ни единой царапины, ни единого засоса — ни единой метки не получилось оставить на месье Нёвиллете. Поразительное создание. Оттого и было так сложно разгадать головоломку. Ризли складывал предположения и образы из книг с тем, что он видел пред своими глазами и один ответ выходил невероятнее другого. Во многом потому, что до сих пор слабо верилось, что ему позволено все это. Кажется, он помешался. Помешался давно и безвозвратно ещё тогда на скамье подсудимых, когда увидел Верховного судью впервые. С тех пор ни дня не проходило без его светлого образа пред мысленным взором. Ещё чуть-чуть и построит алтарь своему личному Архонту. Герцог долго учился угадывать его настроение. Он все же был живым созданием, из плоти и крови, а не железным действительно бесчувственным меком. Иногда, особенно когда идёт дождь, Ризли замечал, что месье Нёвиллет становится ещё более нелюдимым, чем обычно, в такие моменты его лучше не трогать и дать побыть в тишине, в солнечную же погоду его можно попробовать даже вполне удачно развести на обед в ресторане. Он точно также подвержен влиянию погоды как и весь Фонтейн, быть может точно так же в детстве кричал в небо заветное «Гидро дракон, гидро дракон, не плачь», хотя быть может он был старше этих баек. Крупица за крупицей копил он информацию, стремясь узнать все, что сокрыто. … Сегодняшний день должен быть особенным, один из тех солнечных деньков, когда можно подняться из Меропида и вытащить прекрасную ледышку в обеденный перерыв на прогулку или в ресторан, или в «Дебор Отель» с его уютными комнатами, хотя последнее они никогда не смогут себе позволить в полной мере. Слухи и сплетни распространяются с ужасающей скоростью — спасибо «Паровой птице» — попутно обрастая излишне красочными подробностями. Да и крайне редко обстоятельства складываются так, что они оба оказываются надолго практически свободны в середине дня. — Месье Нёвиллет, — постучавшись приличия ради уже после открытия двери, поприветствовал того Ризли. По кабинету растекалась тягучая успокаивающая мелодия с пластинки, присланной от некоего учёного из Сумеру в качестве дипломатического подарка. Верховный судья оставил её благополучно пылиться на полке, где её и нашёл герцог, уговорив послушать. С тех пор набившая уже ему самому оскомину мелодия сопровождала каждое посещение дворца. — Пойдёмте погуляем, чего сидеть в душном кабинете в такой погожий денёк? — В моем кабинете регулярно проветривают, так что Ваше определение к нему не подходит, герцог, — не отрываясь от бумаг, проговорил Нёвиллет с лёгким смешком в глубоком спокойном тоне. Ризли заговорщически улыбнулся, прикрывая за собой высокие двери. Кажется, его любимое загадочное создание более чем в хорошем настроении, а значит можно дальше претворять задуманное в жизнь. — И тем не менее на побережье свежее, приятнее и нет никого на многие мили вокруг, кто мог бы помешать Вашему отдыху, месье, — с искренней заботой в голосе проговорил Ризли, тщательно подбирая слова. Стены кабинета обманчиво толстые, а снаружи слишком много вездесущих сотрудников дворца, носящихся по рабочим делам. — К тому же, я буквально недавно нашёл отличное место. Единственные, кто смогут нас там побеспокоить это птицы. Тяжело вздохнув Нёвиллет поднял свои невозможные глаза с бумаг на гостя, что всеми силами дипломатии пытался вытащить его из кабинета посреди рабочего дня. У него это получилось. Из раза в раз соблазнять трудоголика отлынивать от работы это искусство — не меньше. Уже через полчаса они шагали прочь от высоких городских стен, лязга меков и шума толпы. Ризли не соврал, пляж, куда он привёл Верховного судью, располагался далеко от дорог и надёжно укрывался горами с одной стороны и густым лесом с другой. Уединённое тихое местечко с приятным видом и гарантированной конфиденциальностью каждый раз сменялось другим подобным же. Не стоило давать людям повода запоминать, куда они удаляются на прогулки, однако герцог старался заботится и об удобствах. Мелкий светлый песок приятно пружинил под ногами, гладкие твёрдые камушки встречались столь редко, что можно было с комфортом прилечь практически где угодно, а вода была достаточно далеко, чтобы не бояться намокнуть. — Теперь можно и расслабиться, — потянувшись так, что хрустнули позвонки, протянул Ризли, скидывая свой плащ на землю, предлагая партнёру на нем усесться. Закатив глаза и, прошептав привычное «Что за варварство, герцог», судья плавно опустился на предложенный настил, подгибая под себя длинные ноги. — Вы вытащили меня с рабочего места с конкретной целью, герцог? — лёгкие игривые нотки с глубоком голосе пьянили похлеще лучшего мондштатского вина. Ризли притянул к себе практически невесомое, не сопротивляющееся тело, едва в очередной раз не нарушив запрет на поцелуи, и тихим шёпотом впился в бледное острое ухо. — С вполне конкретной — позволить Вам отдохнуть, но если у Вас будут предложения, то я их с радостью выслушаю. Ризли легонько прикусил тут же начавшее краснеть ушко, руками пробираясь под подолы рабочей одежды. Судья кутался в столько слоёв ткани, прячась неизвестно от чего, что герцогу стоило неимоверной выдержки каждый раз не разрывать её в клочья. Тонкое тело выгибается ему навстречу, льнёт к рукам, позволяя себя раздевать и активно помогая раздеваться тюремщику. Всего пару минут и вот голое белоснежное совершенство уже сидит на все ещё облачённых в грубую ткань коленях, пробираясь тонкими пальцами под ремень рабочих брюк. — Сколько раз я тебе говорил — смени пряжку, эта заедает, — недовольно выдохнул Нёвиллет, подставляя шею под жадные губы. Пальцы дрожали и нагретый теплом их тел металл напрочь отказывался повиноваться и выпускать из своего плена горячее достоинство герцога. Ризли лишь усмехнулся, валя Верховного судью на спину, отчего прекрасные длинные волосы разметались по меховому воротнику плаща, попадая на песок, что тут же запутался в прядях. — Все с ней хорошо, — торжественно проговорил мужчина, демонстративно отстраняясь и в одно движения вытягивая ремень из шлёвок, бросая его за спину. — Просто кто-то слишком нетерпеливый, поэтому у него не получается с ней совладать. Судья легонько фыркнул, отводя волшебные глаза от накаченного тела над ним, покрытого кажется с головы до пят боевыми шрамами. Конечно он его хотел и оттого был столь поспешен. Нёвиллет мог контролировать своё лицо, чаще всего свои действия и голос, но никогда заострённые уши, что покрывались лёгкой розовизной в моменты смущения. Эту изюминку Ризли приметил ещё в первые их ночи вместе и это было настолько очаровательно, что герцогу приходилось каждый раз прикусывать себе язык, лишь бы не сболтнуть лишнего. Уже после, лежа на смятом плаще, неторопливо лаская и выпутывая в качестве наказания — хотя таковым виновный его не считал — из серебряных локонов песчинки, Ризли все-таки задал мучащий его вопрос: — Почему ты не позволяешь мне себя целовать? Разморённый, расслабленный после соития Нёвиллет недовольно нахмурился, приподнимая голову с чужих колен. — Мы же это уже обсуждали, я не хочу. — Да, но почему? — как можно нежнее продолжил Ризли, аккуратно распутывая пальцами спутавшиеся прядки. Не хотелось пугать и отталкивать и так нелюдимого блондина, не любящего говорить о чувствах, но вопрос грыз его глотку изнутри, постоянно о себе напоминая. Это ведь даже не было чем-то из ряда вон выходящим на фоне прочего, не было объективных видимых причин запрета. Сколько раз герцог не прокручивал эту мысль в голове, но все ответы выходили один безрадостней другого. — Я понимаю, что и так получаю столь многое и требовать больше грех, не иначе, но отчего ты не позволяешь себя целовать? Может это слишком интимное для тебя и ты не позволяешь мне потому, что хочешь от меня только секса? Может презираешь меня, считая недостойным? Может… — Так, а ну-ка прекрати, — практически рыкнул Нёвиллет, вскакивая и закрывая ладонью чужой болтливый рот. С моря налетел ветер, гонящий облака по небу, перекрывающие солнце. Стало ощутимо прохладно и по остывающей коже тут же побежали мурашки. — Я никогда такого не говорил. Не додумывай за меня. — Тогда почему? Верховный судья на мгновение нахмурился, но практически тут же обессиленно расслабился, с отчаянием убирая ладонь от лица Ризли и обхватывая себя руками. Это должно было произойти рано или поздно, конечно же он может продолжать уворачиваться и дальше, но какой же он тогда судья, если слова его лживы. — Хорошо, поцелуй меня, — хрипло проговорил он, смотря куда угодно только не на герцога, чем сильно того напугал. Неужто всё-таки перегнул палку? — Эй, я не собираюсь этого делать против твоей воли, — тут же выпалил Ризли, кладя ладони на слегка подрагивающие, видимо от холода, плечи. — Прости, я не должен был… Нёвиллет с абсолютно непроницаемым лицом замотал головой, раскачивая свои вечно залаченные упругие синие пряди так, что они щекотали чужие руки: — Рано или поздно это все равно произойдёт, так что тянуть смысла нет. Целуй! Больше повинуясь приказу, нежели действительно того желая, Ризли медленно приблизился, мысленно уже распяв себя на дыбе за то, что вообще открыл сегодня рот. В спину начали бить пока редкие, но весьма ощутимые капли холодного дождя. Такой хороший был день, все как назло пошло наперекосяк: и дела, и погода. Тюремщик легко прикоснулся к бледным словно высеченным из мрамора губам, столь же легко проходясь кончиком языка, прося их открыться, а, получив желаемое, резко отпрянул назад. На долю мгновения, быть может только показалось, он почувствовал длинный раздвоенный язык и огромные нечеловеческие клыки, венчающие и верхнюю и нижнюю челюсть. Ливень хлынул в полную силу, отчего бледная кожа судьи казалась почти прозрачной на фоне тёмного неба, а сам он обманчиво хрупким и уязвимым. Приведение, застывшее во времени, не способное упокоиться на веки — печальное и безутешное. — Ну-ка открой-ка рот, — шокировано попросил Ризли у замершей безразличной статуи, забыв про все правила приличия. Нёвиллет повиновался, прикрывая глаза и с трудом разжимая сведённые судорогой челюсти. Длинный темно синий язык напряжённо изогнулся, демонстрируя себя, а две пары массивных белоснежных клыков блестели опасной остротой. — Конечно, как же я не догадался, — сложив наконец все свои размышления в единое целое, проговорил Ризли и тут же заливисто рассмеялся, вынуждая судью резко закрыть рот и начать собираться. — Прости, прости, пожалуйста, — прекратив смех, но не в силах убрать с лица широкую улыбку сказал Ризли, останавливая оскорбленного Верховного судью, и тут же впиваясь в его губы в новом поцелуе. Грубые пальцы зарылись в волосы у корней, удерживая попробувшую было дёрнуться прочь светлую голову на месте. Пальцы случайно коснулись синих прядей — на них не было ни грамма лака, длинные гибкие упругие рожки чересчур удачно росли вдоль головы, позволяя без проблем их прятать у всех на виду. Так вот кем он был — одним из самых невероятных его предположений. Песок под ними размыл сильный дождь, утягивая неподвижно сидящую пару в холодную неприветливую глубину, море вышло из берегов и волны уже касались краёв отброшенной чуть поодаль одежды. — Гидро дракон, гидро дракон, не плачь, — целуя накрепко сомкнутые теперь губы проговорил Ризли. — Ты такой прекрасный, такой очаровательный! Была бы моя воля я бы воздвиг тебе престол в Селестии, чтобы все в мире тебе поклонялись. Я хочу касаться тебя каждый божий день до скончания веков, отражаться в твоих волшебных глазах и тонуть в глубоком голосе. Я не боюсь твоих клыков, смотри, — Ризли оттянул свою верхнюю губу, демонстрируя свои собственные аномально большие, но все ещё человеческие клыки в верхнем ряду. — У меня они тоже есть, не такие крутые как у тебя, но тоже кое-что. Позволь мне тебя поцеловать, по-настоящему. Я не силён в словах, чтобы рассказать, как сильно я тебя люблю, но я могу показать. Нёвиллет настороженный, неловко замерший в чужих руках, не ожидавший подобной реакции просто позволил Ризли сделать задуманное. Губы разомкнулись под лёгким напором и в рот ворвался нетерпеливый и крайне любопытный язык. Целовали его долго, глубоко, отбирая практически весь кислород. Герцог изучал его заново, как в те первые ночи, что были столь давно. И чувствуя на себе его эмоции, его чистый восторг, любовь и благоговение, дракон не мог сопротивляться. Теперь все казалось абсолютно другим, все и было другим. Нёвиллет, запутавшийся в урагане человеческих эмоций, покорно подставлялся, безропотно позволяя трогать все, что было раньше под запретом. А Ризли только это было и нужно. Псу наконец таки дали его любимую кость и теперь он не намерен её выпускать. Хотелось снять кожу, чтобы быть ещё ближе, сломать себе челюсти, чтобы можно было сделать и без того глубокий поцелуй ещё более проникновенным, вырастить дополнительные руки, чтобы иметь возможность касаться всего и сразу: и бёдер, и поясницы, и лопаток, и шеи, и самое главное рожек. Те на ощупь напоминали смесь прочной волокнистой резины и морских кораллов, явно не были чувствительными по всей длине, но в основании все же позволяли вырвать сквозь поцелуй удивленный стон Верховного судьи. Ризли ликовал. Последний бастион крепости пал, являя ему сокровище. Дракон стонал и извивался в его руках, наконец демонстрируя силу голоса и все соблазнительные изгибы. Насквозь мокрый песок стал неудобным полутвёрдым настилом, который сразу же начал подсыхать от палящего жаркого солнца, разогнавшего тучи. Эмоции лились через край, отражаясь на погоде всего региона, что была сейчас полностью в руках самого обычного человека, искренне отдающего всю свою любовь Верховному судье. Впервые волшебные глаза затуманились настолько, что невозможно было разобрать ничего, кроме чёрной макушки, склонившейся над впалым животом. И все равно привычка докапываться до сути вещей взяла верх — Нёвилет вцепился неконтролируемо отросшими ярко голубыми коготками в чужие плечи, вынуждая Ризли оторваться от поцелуев и поднять на себя взгляд: — Почему? — слегка сбившимся голосом спросил дракон. — Мы же разного вида, мы никогда не сможем полюбить друг друга. — Кто сказал тебе эту глупость? — усмехнулся герцог, поднимаясь вверх, чтобы запечатлеть ещё один поцелуй на бледных губах. — Вы сами себе противоречите, месье. Мы уже друг друга любим, Вы это чувствуете во мне, я знаю, а я это вижу в Вас, — игриво переходя на полуофициальный тон продолжил Ризли, невесомо скользя пальцами по достоинству Нёвиллета. — Да и к тому же, я давно подозревал в Вас кого-то сверхъестественного, но не мог определиться с окончательным вариантом. Больше всего склонялся к гигантской мелюзине. — Гигантской мелюзине? — весело рассмеялся судья, подставляясь ласкающей его руке. — А что? Сиджвин ж вон как-то родилась больше похожей на человека, почему не быть более продвинутой версии, — подхватил смех Ризли, нежно прикусывая острую челюсть. — У меня было много вариантов, месье. Как-нибудь я Вам их обязательно расскажу, а сейчас расслабьтесь и позвольте мне Вас как следует полюбить.