слепое уродство мира

Бог дал ей фарфоровый скелет, розовое мясо — нежнее самого нежного филе — и кремовое нутро. Каждая составная телесности Алисы столь податлива скальпелю хирурга, сколь не податливо даже масло. Иногда Алисе кажется, что ее разрезать можно одним листом бумаги — насквозь. Язык скользит по неровной поверхности зубов и падает в яму: навсегда удаленный премоляр, чье пустое место некому занять. В больничных коридорах Алиса видит, как слепой ведет слепого, как заросшие рубцами провалы глазниц ведут за собой обесцвеченные, затянутые пленкой глаукомы — и в итоге оба слепца комично падают с лестницы, скатываясь до самого дна больничного подвала на протяжении четырех этажей. Алиса провожает незрячих растерянным взглядом и трет левый глаз запястьем левой руки. Из кабинета выходит игривая медсестра в короткой белой форме и лоферах и восклицает: «О! чего ты здесь делаешь, zlatíčko moje? Нам пора идти…» Скоро у Алисы планируется операция по удалению инородного тела… из ее тела. Неинородного. Нечто чуждое скрывается где-то от лобка до ключиц, проявляет себя то клекотом в груди, меж ребер, то движением в животе, под желудком. И от него нужно избавиться. В больнице кормят красивой, внешне привлекательной едой, но безвкусной по содержанию. Только больничный кисель, похожий на разжиженную кровь, на вкус отдает легкой кислинкой. Говорят, это клюква. Вечером Алису тошнит в больничных коридорах, розоватая рвота растекается между худых коленок, и медсестра берет малышку за шкирку и цокает языком: «Zlatíčko moje, что за мерзость… nehoráznost!» Алиса сплевывает меж зубов противную слюну и попадает на черный лофер медсестрички. Дурная девчонка, однако. Палата у Алисы двухместная. Соседкой была веселая девушка с медно-рыжими волосами и веснушками на плечах, на год старше, но в день вселения Алисы она получила таинственный звонок на телефонный аппарат в фойе и наглоталась таблеток — по задумке от давления, чтобы пульс упал ниже хладных глубин Эреба, но по делу это оказались малодозированные успокоительные. Двадцать четыре таблетки — и в результате горе-самоубийца уснула в луже собственной мочи. На следующий день солнечную рыжеволосую девочку увезли в другую лечебницу, и Алиса осталась одна. За окнами сияет снег в свете фонарей. Мозг обезображен бессонницей. Алиса открывает окно и кладет ладони на заснеженную раму. Холодно. Высота — три этажа. Если случайно выпасть, то можно сильно пожалеть. Внутренности будут всмятку, как яйцо. Участь Шалтая-Болтая. Алиса рождена из снега и выбелена по его подобию. Двое мальчиков-тринадцатилеток дышат отбеливателем в мужском туалете, и медсестра отдавливает им в кисти при разоблачении. В женском туалете Алису тошнит красивой и безвкусной госпитальной едой, и ранее милые земельно-серые сырники с жидким смородинным джемом сейчас выглядят очень скверно в горловине унитаза. Медсестра находит малышку и придерживает ее волосы: «Zlatíčko moje, ну что за непутевая ты девица…» Вечером звонит дядя Вертер и радует Алису: его освободили из-под следствия. Алиса устало улыбается, крутит ножкой, стоящей на кончиках пальцев, и спрашивает, из-за чего в итоге дядюшку задержали. Он отвечает, что это неважно, завещает слушаться медсестер и прощается. Сейчас у него по расписанию ужин и пинта пива под телевизионные шоу. Алиса выдыхает слова прощания в гудящую черную трубку. На предплечье остаются следы от накрученного телефонного провода. По ночам ей снится, как ее тело терзают плотоядные херувимы. Бессонница раз за разом пронзает мозг острыми иглами — кошмары низводят рассудок до осадка студенистых мозгов. Дней до операции становится все меньше. Алиса открывает окно, собирает горсть чистого снега из заоконья и ест. Безвкусно и красиво. Медсестра говорит, что Алисе необходимо пить витамины. Витамин A, витамин B, витамин C, цинк, магний… в рот — и запиваешь, в рот — и запиваешь. Желудок полон таблетками и драже, как кошелек — монетами. «Теперь можно и на завтрак, láska moja…» — медсестра треплет Алису за щечку. Между ними разница в росте — на одну голову. После крайнего обследования у врача-хирурга Алисе дают мятный леденец на палочке. Она, сидя на холодном полу, облизывает конфету, проводит языком раз за разом в надежде ощутить вкус, но — тщетно. Догадавшись о чем-то, Алиса сует леденец между дверью и косяком и дергает за ручку. Сладость разбивается на тысячу осколков — семь крупных кусков — и блестит в лучах больничных светильников. Леденец оказывается стеклянным. Брошенные осколки леденца подберет какая-то другая девушка, закинет в рот и прожует. Это не будет ошибкой: нерадивая пациентка не хотела сладкого, она хотела стекла — и ее, безмозглую дуру с кровавым водопадом из порванной пасти, увезут в другую лечебницу. Красные следы на белом кафеле ведут к выходу: хочешь выйти по хлебным крошкам из темного леса, будто героиня немецких сказок? Думаешь, родная мать будет нежнее бесчеловечной мачехи из племени галлов? Думай. Когда это происходит, Алиса лежит в палате, чешет живот и читает книгу ужасов. Кровать напротив сиротливо пустует, и на полу возле ее ножки валяется последний рыжий волос. Немного одиноко. Ладно… много одиноко. Отлученная от семьи и старших, Алиса кажется самой себе тщедушным и потерянным котенком, и лишь мимолетные ухаживания медсестры не дают зачахнуть. Со сверстниками и более младшими товарищами, которые здесь есть, Алису не тянет ни дружить, ни общаться. Хочется одновременно, чтобы и не трогали, и не оставляли. Хочется старых знакомых. Бессонница плавит мозг — колыбельная в пяти миллиграмм седуксена. Три таблетки таят в желудке. Алиса неряшливо засыпает, уткнувшись носиком в подушку. Пряди волос лезут в рот, будто пауки и сколопендры-альбиносы. Это правда, что за год человек съедает тридцать насекомых во сне? Этот мир такой невыносимый, Алиса вся звенит изнутри от давления извне, и, кажется, что скоро ее кости треснут под гнетом тысячи атмосфер. Отвратительно. Страшно. Алиса плачет во сне и тяжело дышит. Ее плоть вновь растерзали добрые ангелы-кудесники, сделали страдающую фарфоровую девочку жалкой тушей человечьей, перепутали больную — ей нужно спасение, спасение — с забойным мясом. Так жестоко. Белые волосы розовеют от крови. Ангел ласково улыбается: скоро страдания кэрролловской малышки, искаженной в кривом зеркале кошмарной реальности, окончатся. Скоро. Скоро. Но они не кончаются. Сердце падает. Тело сводит судорогой. Когда Алиса просыпается с прядями во рту, то судорожно пытается высмотреть в темноте их цвет — белые — и ощупывает себя по невидимым контурам разделки. Все на месте. Алиса выдыхает. Утром медсестра подходит к не смыкавшей глаз Алисы и говорит: «Kočička, сегодня день операции». Малышка молчит.