Последний миф

      − Твою ж!.. – шипяще выругался Тэхен, чуть не выронив ноутбук из рук.        Он уже в который раз споткнулся об эту тяжелую коробку, которая стояла прямо на входе в спальню. Таких последствий переезда его любимого человека было полно по всей квартире. Какие-то ящики, пакеты, горы наваленных вещей оккупировали практически все свободное пространство небольшого двухкомнатного жилища. Передвигаясь в этих завалах, приходилось постоянно маневрировать и уклоняться от норовивших обвалиться башен. Тэхен недовольно поджал губы, прижал ноутбук к груди и, свободной рукой потирая ушибленное колено, впрыгнул на одной ноге в спальню:       − Чонгук! Твои неразобранные коробки снова пытаются устроить восстание и свергнуть меня, − пробурчал, прихрамывая добираясь до кровати.   Чонгук, полусидящий на кровати, негромко усмехнулся, еще пару секунд бегал пальцами по клавиатуре своего ноутбука, а затем отставил его, поднимая полный теплоты и озорства взгляд:       − Что ж ты им это позволяешь, горе мое? – он протянул руки открытыми ладонями навстречу.        − Не потакай их анархизму, − возмутился Тэхен, забираясь на постель и ныряя «под крылышко».        − Что ты! – крепче к себе прижал. − Я его возглавляю!        − Возглавляет его тот кусок засохшего киселя, который теперь стоит на кухне вместо моей сахарницы, −пробубнил, зарываясь носом в подмышку.        − Его зовут Серхио, и он занимает почетное место на полке, откуда открывается наилучший обзор на всю территорию. Не делай вид, что он тебе не нравится.        Тэхен подавился смешком, руками обвил крепкий торс и щекой прислонился к вздымающейся от приглушенного смеха груди. Помнил он, как зовут эту субстанцию, которая переехала к нему вместе с возлюбленным. Это имя и деловой тон Чонгука, когда он их на полном серьезе впервые друг другу представлял еще пару лет назад, хрен забудешь. Сколько конкретно лет существует это нечто, не мог сказать никто. Просто когда-то оно было выловлено из кастрюли и благополучно забыто в холодильнике на несколько месяцев. Потом оно перекочевало ближе к раковине и высохло окончательно. А когда Чонгук, наконец, собирался от него избавиться, то, дотронувшись, ощутил такую приятную гладкость и нежность, что вместо мусорного ведра отправил в маленькую стеклянную коробочку от наручных часов, чтобы не пылилось. Долго… Очень долго оно стояло в шкафу, но не покрылось плесенью, не развило новую цивилизацию, просто немного скукожилось, оставшись по-прежнему тактильно приятным. А затем за выслугу лет оно получило имя, которое в переводе с латинского означало «божий слуга», и заняло почетное место на стеллаже. Так в жизни Чонгука появился киселек Серхио. Черт его знает, что это за прихоть взрослого и адекватного тридцатилетнего мужчины.        Тэхен, впервые увидев эту квинтэссенцию абсурда, несколько минут в ступоре хлопал ресницами. Честное слово, он уже собирался развернуться и бежать из той квартиры умного и сексуального незнакомца, а потом их с Серхио представили друг другу… Бежать захотелось еще сильнее, но ноги не слушались. Чонгук так воодушевленно и радостно смотрел своими распахнутыми искренними глазами, что инстинкт самосохранения сбежал первым. Киселек, значит, киселек…        Примерно после пятого визита Тэхен перестал искоса поглядывать на напрягающую стеклянную коробочку и ждать подвоха. Его новый партнер был интересен, ласково-нежен в касаниях и настойчиво-груб в сексе. С ним было весело, спокойно, горячо именно тогда, когда это было нужно. У него были большие и теплые руки, которые всегда правильно умели успокаивающе погладить по голове во время стресса или до приятной боли сжать тело во время сексуального порыва. Его черные мягкие пряди всегда были в естественной небрежности уложены назад в аккуратном андеркате и пахли тимьяном и фруктами, как ресторанный деликатес. Пронизывающий и выразительный взгляд переливающихся темно-карих глаз завораживал своими искрами во время веселья и поглощал в свою глубину во время злости и возбуждения. Розоватые губы на вкус были всегда сладкие, хотя Чонгук сладкое практически не ел. Из вредных привычек у него был, пожалуй, только спорт. Если он пропускал хоть одну из тренировок в спортзале, он добавлял к своей суточной норме отжиманий и приседаний еще сотню, иногда доводя себя до изнеможения. Ну разве не вредная привычка? Хотя, когда он демонстрировал возможности своей выносливости и свое прорисованное божественное тело, Тэхен готов был кричать, что спорт – это жизнь. И он кричал. От этого крика завораживающе напрягались сухожилия на крепкой шее, переходящей в широкие плечи, вздувались вены на сильных руках, напрягались все до последнего кубики пресса и сжимались мощные мышцы бедер. Настоящий идеал, образец мужской красоты, возведенный в абсолют. Должны же у такого эталона великолепия быть хоть какие-то свои странности? Возможно, если бы это был не засохший кисель, Тэхен бы начал подозревать наличие домика в лесу с коллекцией расчлененных тел. Со временем, это скукоженное нечто даже стало восприниматься абсолютно естественной и неотъемлемой частью храма причудливого божества Чон Чонгука, частью его дома. А теперь Серхио стоял в квартире Тэхена - дом Чон Чонгука был теперь здесь. И, конечно, это не могло не нравиться.        − С работой на сегодня, я так понимаю, мы закончили? – бархатистым шепотом поинтересовалось причудливое божество, нежно пропуская русые пряди Тэхена сквозь пальцы.        − Да. Хватит с меня, − ногой отодвинул оба ноутбука к краю кровати. – Закат уже. Пока солнце не смотрит, можно побыть немножко безумным, − уложил подбородок на упругие грудные мышцы и игриво улыбнулся.        − Договоренность работать до заката у нас была с тобой, когда темнело не так рано.       − Дай пококетничать, душнила! – несильно ущипнул бицепс.        − Я душнила ровно настолько, насколько ты сам, горе мое, − усмехнулся.       − Да знаю я, − недовольно пробурчал. – Переключайся уже из этого режима. Пособлазняй меня, намекни мне на что-то пошлое, как ты умеешь.        − Соскучился по моему члену?  − обнажил белоснежные зубы в улыбке, забавляясь.        −  Чон! – капризно возмутился.       − Ким! −  Чонгук намеренно передразнил привередливый тон своего возлюбленного и искренне веселился.       Тэхен капризно несильно ударил кулаком по грудным мышцам, а затем зарылся в них лицом и надрывным шепотом произнёс:        − Я скучаю по всему тебе.        − Знаю, горе мое… знаю… − вымученно признался Чонгук. – Мне самому всего времени мира бы не хватило налюбоваться твоей грацией и дивной вечно юной красотой, − он перевернул Тэхена на спину, навис сверху и принялся нежно расцеловывать уголки губ.        − Я отберу у тебя интернет и все твои сборники античной мифологии, − мягко улыбнулся с едва заметным смущением.        − Ты сам это начал, мой Эрос, − ласково прошептал. – Помнишь тот наш вечер на берегу средиземного моря в Греции, когда ты впервые меня назвал «небожитель Чонгук»? − тихо усмехнулся, продолжая поцелуями и горячим дыханием ласкать кожу теперь на шее. – Я же обещал, что навсегда для тебя им останусь…         − Я же тогда не знал, что ты для этого будешь штудировать древнегреческую литературу всю оставшуюся жизнь, − выдохнул Тэхен, чуть приподнялся, чтобы помочь стянуть с себя домашнюю футболку, а затем откинулся на подушку и прикрыл глаза.        − В ней есть слова, без которых я бы не знал, как описать, что именно я вижу, когда смотрю на тебя.        Чонгук кончиком носа очерчивал линии на острых ключицах возлюбленного, прикрыв глаза, и вдыхал родной запах. Он всегда делал это с таким же благоговейным трепетом, как в самую первую их ночь пять лет назад. Он растапливал кожу Тэхена своими нежными губами, горячими ладонями и обжигающим шепотом. Пять лет назад в руках Чонгука Тэхен был «идеальным, красивым, необыкновенным», а теперь в руках своего небожителя он раз за разом обретал неземные образы.         − Ты моя амброзия, − шептал Чонгук, зарождая тихие стоны, пока языком ласкал твердеющие соски и нежно их прикусывал. – Нимфы Адрастея и Идея лелеяли тебя для меня, когда ты был маленьким, кормили тебя молоком божественной козы Амалфеи, и пчелы носили тебе мед со склонов горы Дикты… Всего этого может касаться только бог, и я так хочу для тебя им остаться… Я твой небожитель, − провел языком по дорожке, ведущей от пупка к паху, а затем стянул с Тэхена домашние шорты с нижним бельем. – Я твой титан, − чуть несдержанно прикусил выпирающую тазовую кость на худом теле. – Помнишь, как ты называл меня, в том номере отеля в Греции? – он сглотнул и дразняще медленно провел языком по всей длине возбужденного члена. – Как сейчас помню ту прозрачную стену ванной, твой неумолимый взгляд, когда ты заставил меня через стекло смотреть на то, как ты сидел на раковине, развратно расставив ноги, и раз за разом проникал в себя пальцами.. Ты доводил меня до всех видов безумия и неистовства, я хотел разбить то чертово стекло, а ты смотрел на мой член в моей руке и… Как ты меня назвал, мой Хаос? – кончиком языка слизал вязкую каплю выделившегося предэякулята.        − Мой эгидодержатель… − выдохнул Тэхен и простонал, всем органом ощутив горячую влажную глотку своего божества.        Чонгук был искусительней Зевса-промыслителя, пробираясь в чертоги души каждым своим словом и прикосновением. Его невозможно было остановить, в его власть невозможно было не отдаться. Тэхен выгибался под ним, крепко вцепившись руками в корни пушистых волос, откровенно выстанывал свое наслаждение и совершенно бесстыдно раскидывал ноги в стороны, позволяя умелым пальцам проникать в него все глубже, а жадным губам истязать свой член.        Первый оргазм при каждой их близости Чонгук всегда дарил Тэхену, но не из-за божественной щедрости, а из-за титанического искушения ворваться в содрогающееся нутро, заставив своего возлюбленного в мучительной истоме извиваться на простынях. Он крепко держал запястья Тэхена, не позволяя отстранить себя и на сантиметр, а сам с бесчеловечной жадностью упивался послеоргазменной чувствительностью и оглушительными криками. Боги настолько же заветны, насколько жестоки. И Тэхен сходил с ума от своего, каждый раз наслаждаясь громогласным рыком несдержанного наваждения не меньше, чем до этого ласковым шепотом. Он был Эросом и Хаосом своего небожителя и чувствовал это в каждом протяжном толчке, в каждом ненасытном касании губ, в каждом пожирающем укусе, краснеющем на коже. Чонгук истязал его, уничтожал, возрождал, восхвалял, он создавал бытие Тэхена и полностью заполнял его собой. Он раз за разом доводил его до исступления, не в силах остановиться, а затем с диким рокочущим громом извергался в него и унимал обоюдную дрожь, сжимая Тэхена в удушающих крепких объятиях, из которых не хотелось выбираться никогда в жизни.        Тэхен всегда засыпал с влажными от несдержанных слез ресницами, уткнувшись носом в крепкую шею и шептал тихие оды своему небожителю. И сейчас было не исключение. Только в слезах не было прежней сладости, а лишь убивающее горе, вместо крепкой шеи с родным запахом – старая футболка, аромат с которой выветрился еще полгода назад, рядом с кроватью на полу лежал липкий вибратор и упавшая книга античных мифов. И вместо од Тэхен, всхлипывая, тихо шептал:       − Это в последний раз, Чонгук…  Честно-честно… Я уберу твои вещи, отпущу Серхио на свободу, перестану все это вспоминать и плакать, буду жить нормальной жизнью… Я знаю, я обещаю тебе это уже год, но мой психотерапевт сказала, что мое состояние уже намного лучше по сравнению с тем, что было сразу после твоей аварии… Поэтому завтра я обязательно выполню свое обещание… Ты же свое выполнил… Ты действительно навсегда остался для меня небожителем…        Он свернулся калачиком и прикрыл глаза, ощущая горячие капли, стекающие по виску.