В Омашу неспокойно

Легенда о Рю История Чжэ «В Омашу неспокойно»

      Небо затянуло тяжёлыми тёмными тучами. Они плыли медленно, осторожно, словно пытаясь удержать в себе всю накопленную дождевую воду. Солнце то и дело пыталось прорваться сквозь густую пелену, однако, проскакивая в очередной редкий просвет, яркий белый диск натыкался на сизую дымку, висевшую над площадью. Она вся была усыпана разбитыми досками, обрывками брезентовой ткани от разгромленных палаток, осколками камней, всевозможной посудой, чьими-то разбросанными тут и там вещами и прочим мусором. Затихали редкие языки пламени, ворчливо шипя клубами непрозрачного белого пара, тлели залитые водой пепелища. Где-то далеко то и дело раздавался гулкий грохот, эхом разносясь по ущельям. По каше из сажи, тряпок и растворившейся бумаги, покрывавшей крупные шершавые плиты из известняка, сновали санитары крепкого телосложения. Временами они останавливались у очередного бездыханного тела, не слишком церемонясь, хватали его за руки и ноги и спешили к сатомобилям скорой помощи, выстроившимся у входа в некогда обширный палаточный городок, а затем возвращались обратно, высматривая округу подобно осам-стервятникам. Вместе с ними место побоища обходили и другие. Чёрная форма поверх брони из тонких металлических лент сливалась с окружавшими её видами, и только узкая прорезь для глаз между прочным шлемом с антенной для радиосвязи и скрывавшей лицо маской выдавала в них живых людей.       Агенты Третьего отделения Республиканской канцелярии, прозванные в простонародье «буджинвунами», обеспечивали спокойствие и порядок на обширных территориях Республики Земли. В том же народе они снискали славу безжалостных палачей, которая совершенно спокойно уживалась с репутацией непоколебимых защитников родины, готовых собственной грудью заслонить её там, где регулярная армия оказывалась бессильна. Воздух наполнял едкий дым и бряцанье доспехов. Один из агентов отделился от основной массы и пробирался по развалинам, выискивая раненых, но всюду встречал лишь последствия вторжения своего подразделения в лагерь протестующих. Все последние дни он своими глазами наблюдал происходившее на площади Небесного Спокойствия в Омашу, практически не сомневался, что всё закончится именно так, а своё участие в развязке событий прошедших трёх недель воспринимал как нечто совершенно естественное и неизбежное. Буджинвун не слишком задумывался об оборвавшихся жизнях людей, по которым скользил его цепкий взгляд, и предпочитал думать, что они сами выбрали свою судьбу. Однако на одном из трупов он всё-таки задержался. То был очень высокий мужчина с тронутой сединой головой, лежавший на земле лицом вниз. Он забрался в укромный угол рядом с большой сожжённой палаткой, между старым деревянным стулом с гнутыми ножками и спинкой пустой ржавой железной кровати. Красный платок на его шее побурел, пропитавшись большими пятнами крови, а возле руки почти в самой луже лежала маленькая записная книжка в обложке грязно-зелёного цвета. Тут же рядом валялся такой же бурый карандаш. Агент несколько секунд безэмоционально смотрел на представшую перед ним картину, а затем присел, взял блокнот и отряхнул его от воды. На нём была наклеена маленькая бумажка, на которой владелец написал прошедший и текущий год. Внутри оказались обыкновенные ежедневные записи. Одни были очень короткими, всего в одно или несколько предложений, другие занимали целую страницу, исписанную мелкими вдавленными в тонкую бумагу иероглифами. Пролистав часть разворотов, парень остановился на первой попавшейся заметке.       Первое марта, пятница       «Хао опять жалуется на отбойный молоток. Причитает, что, мол, и удар слабый, и клин шатается из стороны в сторону, и даже держать его неудобно, руки быстро устают. На вопрос, кто виноват в том, что предыдущий сломался, стыдливо отвернулся и молча проработал до самого обеда. Сегодня звено вообще работало на грани безделья. Чун отколет кусок-другой да на часы глянет. За всё то время, что он время смотрел, можно было вагонетки три с горкой наполнить! Но что с них взять в последний день рабочей недели? Силы берегут для забегов по кабакам. А потом начнётся опять „Займи до вторника“, „Со следующей выплаты отдам“, „Да я же самую малость прошу!“ и всё в таком духе… Хоть бы разок задумались, какой пример подают Яну своим пьянством!»       Второе марта, суббота       «Хотя сам Ян тоже хорош — по дому и так дел невпроворот, а он ещё сверху добавляет! Написано же на табличке на каждом доме: „Не входить в общежитие в рабочей одежде!“ Начальство если увидит, кожу заживо сдерёт! А он головой своей юной кивнёт, извинится, и на следующей неделе снова вся комната чёрная! Уж не за эту ли бестолковость его от дома подальше отправили? Всё, решено: в следующий раз сам всё перемывать будет. Потому что я не баба, чтобы за почти взрослым дитём убираться».       Следующие несколько дней отметились маленькими заметками об очередных жалобах Хао и простудившемся после бурного воскресенья Чуне. Ян вёл себя хорошо.       Шестое марта, среда       «На обеденном перерыве к нам в забой неожиданно спустился бригадир, сообщил о собрании в столовой после конца смены. Вид у него был будто бы слегка встревоженный, а привычная высокомерность едва ощущалась. Причину такой перемены мы узнали через несколько часов. Шахту всё-таки продали. Слухи об этом гуляли не первый месяц, а я ещё на улице приметил стоявшие у здания администрации новые сатомобили, некоторые из которых по размерам были как маленький сатобус, но стоили наверняка в разы больше. Встретили нас там почти с десяток мужчин и женщин в дорогих костюмах и белоснежными улыбками. Улыбались постоянно, и временами возникало ощущение, что даже разговаривать они могли только с оскалом. Господин Мэйтан, пришедший на прощание со своим бывшим предприятием, хотел было представить нам этих странноватых гостей, однако самая главная из них сразу же заговорила первой. „Госпожа Ю Цзян, ваша новая управляющая от «Добывающей компании Колау»!“ — её слова были встречены молчанием. „Добывающая компания Колау“ из провинции по соседству, оказалась крупным промышленным гигантом, владеющим не одним десятком больших угольных шахт уже в нескольких регионах, а теперь она добралась и до земель Омашу. Бессменный глава компании, тоже почему-то господин Цзян, руководит ею уже двадцатый год, и всегда проявлял „по-настоящему отеческую заботу“ о своих работниках, предоставляя им все необходимые услуги и помощь прямо не выходя за какие-то ворота. А благодаря большим стабильным прибылям последних лет количество удобств просто „поражает воображение“: тут и фирменный магазин, и больница, и парикмахерская с прачечной, и вообще практически всё, что есть у нас в Шикае, только лучше. Однако это будет не сразу, сперва придётся немного подождать. Первое время всё будет по-старому, включая плату за вагонетку угля. Тут было впору насторожиться, но госпожа Цзян поспешила заявить, что переход на новую систему оплаты, принятой в компании приведёт к значительному повышению „покупательской способности“ каждого шахтёра. Не понимаю, к чему было говорить такое длинное и сложное словосочетание, которое ещё и не все из нас могут понять, разве нельзя просто сказать „доходы“? Также запланировано масштабное улучшение всего процесса добычи. После длительного рассказа, в течение которого ни один из новых начальников не переставал ни на секунду широко улыбаться, настало время для ответов на возникшие вопросы. И всё бы ничего, вот только абсолютно на все попытки узнать, как же именно будет работать „новая система оплаты“, эта дамочка давала уклончивые и общие ответы, из которых ничего толком нельзя было понять. Зато не забывала ещё раз сказать, как всё вокруг преобразится в скором времени. Ян заметил, что она за этот вечер одних только слов „лучше“ произнесла не меньше сотни. В конце все поставили свои печати под заранее подготовленным согласием с новыми правилами новых владельцев. Впечатление… странное. Вроде всё так красиво и складно звучит, но нутро всё равно чует какой-то обман. Причём не у одного меня подозрения закрались. А вот Хван уверен, что всё будет хорошо. Он и мне это говорил, и ещё нескольким людям из других звеньев. Да я и сам хочу, чтобы так и было. В общем время покажет, кто окажется прав».       Буджинвун хмыкнул. Про «Добывающую компанию Колау», с которой он делил родной город, говорили всякое. Шикай же был одним из десятков маленьких шахтёрских посёлков, вытягивавшихся на милю вдоль петлявших по узким ущельям дорог.       Двадцать восьмое марта, четверг       «С завтрашнего дня начинает действовать новая система выплат. Магазин компании, который так нахваливали три недели назад, вот-вот откроется. Здание мясной лавки, пустовавшее с прошлого года, стремительно преобразилось и посвежело. На козырьке наконец поставили новую вывеску с названием фирмы и её логотипом, напоминавшем острые вершины гор, а на стену выше примеряют какой-то большой плакат. Окна пока занавешены тканью, и многие гадают, что же именно они там увидят в эту субботу. Магазин они увидят! Самый обыкновенный, но, думаю, очень красивый. Это будет первое из выполненных обещаний нового руководства, поэтому и я, и Хао с Чуном, надеемся, что оно ответственно к нему отнесётся».       Двадцать девятое марта, пятница       «Когда я говорил про первое обещание, у меня из головы как-то совсем вылетело, что зарплату за эту неделю наша шахта получит… По-другому. Сперва её получать традиционно отправилась бригада Лунга после ночной смены, когда мы спускались вниз. Настроение у всех было приподнятым, и даже восемь часов работы сегодня пролетели быстрее обычного. Беспокойство, конечно, никуда не делось, но оно было лёгким, и забивать им голову не хотелось. Однако наверху всех нас ждал очень неприятный сюрприз! Первые же мужики в очереди подняли шум, потому что вместо привычной пачки мелких купюр они получили точно такую же пачку купонов, ещё пахнувших типографской краской! И в ту же самую секунду в комнатушке возник один из тех вечно улыбчивых людей, объявив о том, что бригаду вновь ждут на собрании в столовой после получения выплат. Исчез этот парень так же стремительно, как и появился, а возмущения только росли. Как только его не назвали за это время! Но больше всего, разумеется, досталось этим купонам. И „подтираться“ ими хотели, и „на растопку“ пустить. Самыми безобидными были мои „бесполезные бумажки“. Иные вообще собирались демонстративно порвать и выбросить свою долю, и только Хван еле-еле убедил их не делать поспешных необдуманных поступков. С кассирши объяснения требовать было бесполезно, она знала не больше других простых работяг. Пришлось топать в столовую. Там нас уже ожидал выводок белозубых воротничков. Оказалось, „Добывающая компания Колау“ во многих случаях владеет не просто шахтами, но и целыми поселениями при них! И даже с людьми расплачивается своими фирменными купонами. Каждый купон — это один или несколько юаней, и ведут они себя точно так же, как и настоящие деньги. Только тратить их можно лишь в заведениях компании. Однако ни столовая, ни медицинский пункт их пока ещё не принимают, начнут они это делать завтра вместе с магазином. Получили мы этими бумажками примерно столько же, сколько зарабатывали и раньше, поэтому не очень понятно, как именно повысится наша „покупательская способность“. Ждём завтрашнего дня».       Тридцатое марта, суббота       «Ладно, беру свои слова назад. „Бесполезные бумажки“ оказались не настолько бесполезными. В столовой за завтрак попросили всего один купон. Вчера же он стоил полтора юаня. Порции вроде никак не изменились, поэтому, кажется, он действительно подешевел, ровно как и обед, и ужин. А на магазин любо-дорого было взглянуть! Всё чистое, витрины с закруглёнными углами сверкают стеклом и металлом, под потолком висят красивые светильники. И что только не продавали: мясо, фрукты, овощи, чай и вообще любое питьё, что только можно было заварить в крутом кипятке. Жаль только, что всё было исключительно консервированным. Никогда не любил вскрывать эти жестяные банки, вечно с ними одни проблемы, да и вкус какой-то ненастоящий. Зато снова цены ниже, чем в окрестных лавках. Кажется, я начинаю понимать, почему на том самом первом собрании управляющая не говорила про повышение доходов. Они остались прежними, зато тратить теперь будем меньше. И это тоже здорово».       Следующую заметку агент прочитать не успел. Налетевший ветер едва не вырвал из его рук книжку, перелистнув несколько страниц. Буджинвун хотел было вернуться обратно, но затем передумал.       Пятое апреля, пятница       «Для своих лет Ян довольно много знает. Сегодня он вдруг заделался знатоком экономики, и я вспомнил один не очень давний случай, который почему-то забыл записать. Когда праздновали наступление Нового года три месяца назад, он вдруг решил блеснуть знаниями и рассказать, что в старину время часто считали от рождения Аватара. Чун спросил, какой тогда сейчас у нас наступил год. Ян после непродолжительного счёта на пальцах ответил, что тот день был пять тысяч семьсот сорок восьмым „текущей эры“. У Чуна, который тогда уже был навеселе, от таких чисел вспухла голова, и он потребовал сказать то же самое, только попроще. „Пятнадцать лет, восемь месяцев и двадцать четыре дня!“ — произнёс парень быстрее прежнего. „Шкет ещё…“ — задумчиво пробурчал Чун и ушёл. Он будто сделал для себя новое открытие и, кажется, даже не допускал мысли, что новым Аватаром снова могла оказаться девушка. А Ян… А Ян опять нашёл способ меня удивить. Меня так поразила скорость его счёта, что названные им числа намертво врезались в память. Интересно, какая судьба занесла его в нашу шахту?»       Шестое апреля, суббота       «Весь день было ощущение, что вот-вот пойдёт дождь. Первый в новом году. Эта запись тоже стала первой во второй половине дневника. Думаю, пора обзавестись парочкой новых. Сперва хотел снова ехать в Омашу на выходных, потому что у госпожи Дьянпу никогда их нет, однако потом обнаружил, что в магазине „Колау“ начали и всякие канцелярские товары продавать».       Седьмое апреля, воскресенье       «Впрочем, в Омашу всё равно решил съездить, потому что, хоть в фирменном магазине и есть почти всё для безвылазной жизни в Шикае, но оно скорее для повседневного быта, чем для каких-нибудь особых случаев. А такой случай уже совсем скоро наступит. Чтобы купить билет на сатобус, требовались настоящие деньги, а не купоны, и мне их в кассе с радостью обменяли, правда, взяли за свой очень „сложный“ труд лишний юань. В самом Омашу в самом разгаре предвыборная гонка, нынешний Царь Шан против какого-то из членов городского совета по имени Гу Вей. Каждый сулит народу всевозможные блага в случае своего избрания. Хотя у первого, на мой взгляд, шансов почти нет, слишком уж много он за эти несколько лет наломал дров, поругавшись и настроив против себя вообще всех, взять хоть его одиозную идею строительства в пригороде электростанции, на которой электричество получали бы из лиан, причём не с болота гигантского неподалёку, или прямо из мира Духов — он их предлагал специально выращивать незнамо как! Ничего кроме смеха у учёных и простых жителей эти предложения в итоге не вызвали. Странно ещё то, что выборы всего через десять дней, а к нам даже никто не удосужился приехать от кандидатов!»       Восьмое апреля, понедельник       «Около часа дня пол в забое вздрогнул. Вздрогнул так сильно, что даже я это ощутил. По правилам при малейшей угрозе обрушения работы следовало немедленно остановить, поэтому мы все отложили молотки в сторону, и я побежал в самое начало выработки к посту радиосвязи. Оказалось, на нижнем уровне что-то произошло, и тамошнее звено после этого не вышло на связь. Какая уж тут работа, всё побросали и к подъёмнику. Следом за нами спустились ещё несколько человек. Эта выработка была свежей, и работавшие на ней мужики только начинали узнавать, какие опасности таила эта часть жилы. Проход был почти до самого верха завален породой. Оборванные провода подвесных ламп обесточили, чтобы искра не подожгла висевшую в воздухе угольную пыль. Темнота стояла кромешная, и только маги земли могли что-то разобрать, вслушиваясь в вибрации вокруг. Здесь внизу дышалось тяжелее, а температура была выше. Из-за кучи грунта доносились приглушённые голоса. Господин Мэйтан оказался очень предусмотрительным, и редкие происшествия приводили к гибели горняков, чем особенно выделялась шахта Шикая на фоне других, где немагов было большинство. По кусочкам преграду разобрали, принесли электрические переносные фонари, и в глубине забоя показались перемазанные чёрным знакомые лица. Два мага земли на звено гарантировали спасение жизни каждого. На этот раз бригаде удалось отделаться ссадинами да испугом. Посмотрим, чем отделается бригадир. До самого конца дня работы не продолжали, Кима с его людьми тоже не пустили, потому что местные инженеры „Колау“ обследовали шахту и особенно место обвала».       Взгляд буджинвуна вдруг зацепился за иероглиф «воздух» на соседней странице. Быстро пробежавшись глазами по следующей заметке, он перешёл к заинтересовавшей его записи.       Десятое апреля, среда       «Шахта не работала второй день. Вчерашняя молва о том, что компания собирается выветрить просочившийся в выработки гремучий газ каким-то особенным способом, чтобы не останавливать надолго добычу угля, оказалась правдивой. Ранним утром прямо к копру подкатил маленький чёрно-зелёный грузовичок с логотипом „Колау“. Под накрытым большим куском бежевого брезента скрывались какие-то механизмы, трубы и мотки кабелей, которыми с явным знанием дела распоряжались двое высоких бритоголовых парней. В их движениях ощущалась какая-то необъяснимая лёгкость, словно и не было в руках никакого большого веса. Один из наших подошёл полюбопытствовать о том, чем они собирались заниматься. Я правильно тогда подумал, они действительно оказались магами воздуха. После того, как мы это узнали, толпа желающих поглазеть на живые редкости, наверное, увеличилась вдвое. И в самом деле, даже я в свои сорок три года таких случаев пересчитать могу по пальцам рук. Сама задумка была очень толковая, ведь два хорошо обученных человека со своей работой справлялись не хуже машины, но были при этом меньше и подвижнее. Вместе с ними в шахту спустились в качестве подмоги несколько горняков. Неизвестно, чем именно они там занимались, однако маги земли говорили, что ощущали, как слегка дрожала поверхность. К концу дня все выработки полностью проветрили. Нам передали, что завтра некоторые бригады уже смогут вернуться к работе».       Одиннадцатое апреля, четверг       «Первую половину дня под землёй снова одни инженеры копошились, и только после их разрешения туда пустили бригаду Кима на ночную смену».       Двенадцатое апреля, пятница       «Вторую неделю в Шикае творятся какие-то странности. Пока мы работали в шахте, в посёлок неожиданно нагрянула санитарная служба. Вчера туда позвонили с жалобой на то, что в лавке Дьянпу царит полнейший беспорядок, везде грязь и всякая неприятная живность. Человек, который это сделал, предпочёл остаться неизвестным, однако в службах земли Омашу принято проводить проверки по первому требованию. Сама госпожа Дьянпу очень удивилась, узнав, с какой целью на пороге её небольшого заведения появился высокий худощавый человек в костюме и портфелем в руках. Не меньше удивились и те немногие покупатели, которые всё ещё предпочитали не замечать существования фирменного магазина. Проверяющий тщательно изучал каждый закуток помещения, однако везде и всюду натыкался на образцовую чистоту и порядок. Затем настал черёд кладовой. Будучи полностью уверенной, что произошло какое-то недоразумение, она без колебаний отпёрла и распахнула дверь. Встретил хозяйку целый выводок паукокрыс, почти одновременно повернувших свои носы в сторону выхода. Кто-то сказал, что её испуганный визг было слышно даже на улице. Вся живность тут же бросилась наружу, явно намереваясь распотрошить содержимое витрин. Женщина охнула и, схватившись за сердце, прислонилась к стене и начала сползать вниз. Она бы упала прямо на грызунов, не подхвати её под руки вовремя подоспевшие зеваки. В лавке происходило что-то невообразимое. Про саму кладовую уже даже никто и не вспоминал, эти вредители там всё если не сожрали, то основательно подпортили, опутав паутиной. Полуживую госпожу Дьянпу практически на руках отнесли в больницу, откуда вскоре на машине отправили в город. У неё не было ни сил, ни времени умолять проверяющего дать ей возможность всё исправить, и вечером на дверях лавки красовался замок, бумажная пломба и рукописное постановление о закрытии, которое можно обжаловать в течение месяца. Жуткая история. Никто не понимал, как у хозяйки с такой заботой и ответственностью за своё скромное дело могло произойти подобное. Кажется, она и сама тоже этого не понимала… Тем не менее, фирменный магазин остался единственным на весь Шикай. Сперва пекарня Мьян Бао сгорела дотла, и сам он чудом живой остался, теперь вот у Дьянпу такая беда. С трудом верится, что это простое совпадение».       Тринадцатое апреля, суббота       «Сегодня ночью госпожа Дьянпу скончалась. Сердце всё-таки не выдержало. И её можно было понять, от вида в окнах этих паукокрыс, хозяйничавших в лавке, мне и самому становилось не по себе. В Омашу у неё осталось двое взрослых сыновей, но едва ли они успеют спасти магазин, им сейчас явно будет не до него».       Четырнадцатое апреля, воскресенье       «Вспомнили наконец о нас и Царь, и Гу Вей! Утро началось с разборок между пассажирами двух сатобусов, представлявших кандидатов. В самом деле, они не могли приехать никак иначе кроме как в чуть ли не последний перед выборами день! Из перепалки удалось узнать, что в езде наперегонки победила команда депутата, и по этому праву считали, что первыми провести собрание с будущими избирателями должны именно они. Так как симпатия большинства из нас была не на стороне Шана, то и выступать его сторонникам пришлось последними. Солнце уже хорошо пригревало, поэтому слушать предвыборные обещания решили прямо на улице. Всех пришедших ожидаемо заинтересовало стремление Гу Вея добиться повышения зарплат шахтёров, коих в округе было предостаточно. С задних рядов послышались требования заставить „Добывающую компанию Колау“ вернуть выплаты настоящими деньгами. Несколько человек из бригады Лунга до сих пор протестовали против введения купонов и считали, что с их помощью компания подминает под себя весь посёлок, навязывая хоть и выгодные, но всё ещё единственные доступные предложения. Агитатор внимательно выслушал и записал обращение, чтобы передать его Гу Вею. О чём рассказывали посланники Шана, уже мало кого интересовало. Перед их сатобусом осталось меньше половины от прежнего числа людей. Обещаниям нынешнего Царя внимание уделили в основном из вежливости или чистого любопытства, потому что ещё после заигрываний с духами мы все практически единогласно решили, что на следующих выборах он ни единого нашего голоса не получит».       Следующие дни агент посчитал довольно скучными, и от внимательного прочтения быстро перешёл к поверхностному изучению первых и последних иероглифов в столбцах.       Восемнадцатое апреля, четверг       «Погода сразу не задалась. Она словно намекала нам, что и весь остальной день будет таким же мрачным и холодным, настраивавшим на ожидание новых трудностей. Начать хоть с того, что в этот раз в Шикае избирательный участок не открылся. Узнали мы об этом совершенно случайно, будто никто и не собирался об изменениях предупреждать. Якобы там, в Омашу посчитали, что наш посёлок слишком маленький, и проще будет посадить всех желающих на сатобусы до столицы земли. Несмотря на то, что день выборов компания „великодушно“ сделала оплаченным выходным, мысль о двухчасовой тряске в одну только сторону радовала немногих. Многие вообще предпочли остаться дома, смирившись с мыслью, что следующие несколько лет им снова придётся терпеть Шана. Из нашего звена в итоге в Омашу отправился лишь я один. Сатобусы, такое ощущение, нашли в каком-нибудь самом дальнем углу гаража, куда от лишних глаз прячут всякий хлам. И тем удивительнее, что за весь день ни с одним из них ничего не случилось. А было их всего пять! Пять маленьких сатобусов на несколько сотен человек! Форменное издевательство. Нынешняя власть словно не хотела, чтобы Шикай выбрал Гу Вея. Сложно было избавиться от этой мысли, когда после разбитой дороги на разбитой машине пришлось четыре часа стоять в длиннющей очереди с такими же „счастливчиками“ из других сёл. Двигалась она очень медленно, в последствии выяснилось, что внятных списков в Омашу не привезли, и записываться приходилось прямо там. Сама же бумажка для голосования оказалась скорее свитком со множеством имён и фамилий, а самым простым и понятным был новый вариант „против всех“. День казался бесконечным, и я очень рад, что сейчас он всё-таки уже на исходе. Ровно через неделю пройдут настоящие выборы — от наших голосов зависит только то, сколько на них отправят специальных людей-выборщиков. И вот они уже определят, удастся ли всё-таки Гу Вею пробиться через все препятствия, который ему устраивает Царь».       Девятнадцатое апреля, пятница       «Кажется, я поторопился вчера с заявлением, что вчерашний ужасный день закончился. Он продолжается и сегодня. При получении выплат за прошедшую неделю нам поспешили объявить об изменении нормы выработки угля. Изменении в большую сторону, разумеется. Повысилась она немного, но ведь не зря говорят про такие случаи, что „аппетит приходит во время еды“! Шахтёры опасаются, что компания через некоторое время попробует ещё раз повторить этот же фокус. Хван опять пытался всех успокоить, что в фирменном магазине достаточно низкие цены, чтобы не переживать о таком. Глупость сказал полнейшую. Я, конечно, уважаю его стремление сохранять хороший настрой в бригаде, однако порой возникает ощущение, словно его интересы имеют мало общего с нашими».       Двадцатое апреля, суббота       «Сегодня Ян отмечает свой день рождения. Я решил сделать ему особый подарок как человеку, который уже вот-вот вступит во взрослую жизнь — наручные часы. Когда ездил в начале месяца в Омашу, на тамошнем рынке приметил одни с тканевым ремешком. Правда, циферблат чёрный с белыми стрелками и красной секундной, показалось, что внизу в шахте не очень удобно может оказаться время смотреть. Но мы же всё-таки шахтёры! Темнота нам как мать родная. Больших усилий стоило не проговориться никому о них. Яну часы очень понравились, он давно хотел себе их купить, только никак не мог собрать достаточную сумму, к тому же в Шикае их отродясь никто не продавал. По этому случаю мы с Хао вручили ему небольшую „премию“, собранную из наших с ним собственных накоплений накануне. В комнату после этого неожиданно вошёл Чун, вернее, едва не ввалился, зацепившись сапогом о порог. Заплетающимся языком он выдал что-то, похожее на поздравление, и поспешил продемонстрировать мне свой личный подарок — бутылку огненной воды. Я тут же схватил его за шиворот и выволок в коридор, прикрыв дверь. На его несвязные возмущённые стоны ответил, что Яну такого „добра“ даром не нужно, и что я всячески буду препятствовать любым попыткам его споить. Чун пробовал возразить, мол, парень уже взрослый, и пусть сам решает, хочет он пить или нет. Пришлось соврать, что ему только семнадцать стукнуло. Но после этого Чун не то кивнул, соглашаясь, не то просто уронил голову, и больше ничего не говорил».       Двадцать первое апреля, воскресенье       «Вчерашний не предвещавший ничего плохого переучёт в фирменном магазине всё-таки смог подложить нам свинобраза! Что там говорил Хван? „Цены всё равно низкие“? Как бы не так! Теперь всё стало дороже — что-то на половину юаня, что-то сразу на несколько. А после того как Ян заметил, что за некоторые продукты требовали даже больше, чем у Дьянпу, начался сущий кошмар. К управленческому зданию начали стекаться возмущённые шахтёры, требовавшие объяснений. Однако у входа их встретил только перепуганный сторож, который сказал, что внутри никого не было кроме него одного. Как и во всём Шикае в целом. Действительно, что было делать белым воротничкам в Духами забытом посёлке среди горных хребтов, закрывавших солнце по половине дня? Пускай отдыхают, ведь завтра им придётся держать ответ за свои действия».       Двадцать второе апреля, понедельник       «Не пониманию, на что вообще надеялся, что это сборище в своих костюмчиках с иголочки так легко пойдут с нами на контакт? Едва завидев нас у ворот, новоприбывшие разбежались по кабинетам, всех предупредив о нашем появлении, а сторожу дали команду запереть входные двери. По обеспокоенным лицам было понятно, что, даже если эта улыбчивая братия и ожидала волнений, то не настолько многочисленных и сплочённых. Первые полчаса не происходило ровным счётом ничего, никто не набрался смелости и для того, чтобы что-нибудь крикнуть нам, только и делали, что обеспокоенно высовывали свои широкие лица из-за занавесок. И только после наконец нашёлся человек, решивший заговорить. Им оказался один из заместителей госпожи Цзян. Теперь его на лице не было никакой улыбки, вместо этого оно было готово треснуть от злобы. Через узкую щель в окне второго этажа потребовал разойтись, а для большего веса своих слов сказал это через незнамо откуда взявшийся рупор. Пригрозил, что вызовет полицию, если продолжим их здесь осаждать. „Вызывай!“ — крикнул кто-то. Раздались обвинения и советы засунуть говорилку в одно место. Его рожу стоило видеть, так самолюбие этого умника, кажется, никто ещё не задевал. И ведь действительно вызвал! В самом Шикае участка не было, слишком уж мало народу жило, поэтому за нами присматривали из Шангу в долине ниже по дороге. Приехала одна патрульная машина, всего два человека. Что они могли сделать против такой толпы? Вот и полицейские призадумались. А человек с рупором всё голосил: „Прогнать!“, „Арестовать!“, на что ему в ответ сержанты руками только разводили. Эти начальники даже не пытались с нами поговорить, они сразу поняли, чего мы хотели, и просто тянули время. Из-за спины вдруг донеслись протяжные и визгливые низкие гудки. Два чёрно-зелёных сатобуса с привычными пиками Колау на бортах пытались въехать во двор перед управлением. И водителей совершенно не интересовало, что он был полон народу, люди сами расходились, не находя в себе смелости быть раздавленными тяжёлыми машинами. Пробившись ко входу, они клином встали по обе стороны от него остриём к нам, и из боковой и задней двери каждого из них тут же высыпали десятка два крепких парней в одинаковой одежде. Командовал ими невысокий мужичок с длинными тонкими усиками, смешно дёргавшимися каждый раз когда пузатое тело содрогалось от крикливых указаний красной потной головы с залысиной. Однако, быстро стало не до смеха. Молодчики выстроились вокруг машин и двинулись на нас. Началась толкотня и ругань. Хоть на нашей стороне и был численный перевес, большая часть шахтёров толпилась на задних рядах, не имея никакой возможности помочь тем, кто спереди. Вытеснив всех несогласных за ворота, безмолвные лбы закрыли двор и встали на его охрану. Начальство ясно дало понять, что слушать нас не желало. Собрание переместилось в столовую, откуда, к счастью, никто не выгонял. Лунг, главный толкатель речей этого дня, предложил немедленно начать забастовку и завтрашним утром не спускаться в забой. „Если нас никто не послушает, прошлая неделя станет последней, когда на поверхность поднималась хоть одна вагонетка угля из недр нашей шахты!“ — эти смелые слова привели собравшихся в восторг. Кто-то высказал опасения, совершенно справедливые, на мой взгляд, что не все могут поддержать протест, или компания просто наймёт людей со стороны, которые продолжат работу вместо несогласных, а их просто-напросто уволят. Лунг поспешил заверить, что общими усилиями наше собрание этого не допустит. Рискованное это дело… У многих семьи, да ещё и большие, у них нет ни денег, ни возможности перевезти с собой всю ораву даже в соседний посёлок. Мне самому, конечно, совсем ничего не стоит собрать свои скромные пожитки и отправиться хоть на другой конец страны, благо, ни ребёнка, ни жены на шее, но я слишком сроднился с этими местами и этими людьми, чтобы оставить их одних в самый важный и трудный момент нашей жизни. Поэтому остаюсь, и гоню прочь мысли об отъезде в случае, если всё обернётся крахом».       Двадцать третье апреля, вторник       «Сегодня утром все три наши бригады собрались у спуска в шахту. В воздухе впервые за долгое время вместо угольной пыли витало небывалое воодушевление. Мы разместились поудобнее, обступив плотным полукругом копёр, чтобы никто из забывших о вчерашних решениях или сознательно не желавших работать на общее дело, не смогли попасть вниз. Казалось, нам вместе всё было по плечу, все горы могли свернуть, причём и настоящие тоже! Однако голос недовольства не заставил себя ждать. Им оказался Хван, а также один его знакомый из бригады Кима. Они сразу же принялись настойчиво пытаться нас убедить, что в этом всём не было никакого смысла, что нас никто не послушает, что просто уволят и никаких купонов уже точно тогда не увидим. Поддержал их целый один человек Лунга, но даже втроём им не удалось добиться никаких успехов. Не помог и последний аргумент, что нас не просто не послушают, но ещё и нагонят вчерашних молодчиков и кости всем переломают, и что подумать надо в первую очередь не о себе, а о семьях, которые некому будет кормить. Это действительно заставило задуматься, однако в ответ послышались крики, что своих в обиду не дадут, а молодчиков задавят количеством. Не найдя больше слов, вся троица заявила, что в забастовке участвовать не намерена и потребовали уважать их право на труд. В их спины полетела брань, к шахте этих предателей никто не собирался подпускать и на сотню шагов. Столкнувшись с огромным сопротивлением, они быстро ретировались, пообещав напоследок не оставлять это просто так. Не прошло и получаса, как на горизонте действительно появились вчерашние приезжие во главе со своим горланившим начальником. Он так усердно распоряжался силами своих людей, что походил на какого-нибудь генерала перед проведением парада. Командир потребовал прекратить забастовку и всем разойтись, однако ожидаемо был проигнорирован. В этот раз молодчики уже не толкались, в ход сразу пошли длинные деревянные дубинки чёрного цвета точь-в-точь как у полицейских, только в отличие от тамошних лаком они уже не сверкали: содрали о головы недовольных. Первым рядам пришлось тяжко, стоило оттолкнуть одного, как со всех сторон тут же налетали другие, хватали за руки давшего сдачу шахтёра, либо и вовсе первого попавшегося, оттаскивали подальше от толпы и колошматили безоружного человека так, словно он оказался злейшим врагом всей их жизни! Я уверен, эти лбы перебили бы нас как беспомощных щенят, не вспомни кто-то из мужиков про магию земли. Только так удалось отбиться. Язык не поворачивается назвать это „победой“, ведь охранники в какой-то момент просто взяли и ушли. Видимо, смекнув, что с наскока в этот раз горняков взять не получится. Ушли, забрав всех, кого смогли поймать. Даже не унесли, а просто утащили волоком! Один только вид этого сразу показал, насколько по-настоящему „ценила“ нас „Колау“. Мы перенесли всех раненых в больницу, отдавая за них ни на что более не годные купоны. Лунг, ставший уже негласным лидером нашего протеста, занялся организацией лагеря и его защиты. Ночь предстоит бессонной, но я за всё время собрания не услышал ни единого слова против».       Двадцать четвёртое апреля, среда       «Второй день забастовки. К шахте теперь не подобраться, под руководством одного из стариков с бригады Кима она превратилась в самую настоящую крепость! Узкую дорогу от склона до склона пересекла толстая каменная стена с такими же воротами, которые открывались с помощью магии земли, а ниже них в паре сотен шагов друг от друга — несколько завалов из деревьев. „Дед Хо“, как его тут прозвали, совершенно не сговариваясь, прежде командовал ротой инженеров в царской ещё армии, поэтому укрепления мы возвели в полном соответствии с военной наукой. Сам он будто помолодел сразу на тридцать лет, и в каждом его слове и действии чувствовалось, какое удовольствие ему доставляло то дело, которому он отдал лучшие годы своей жизни. Мне даже искренне стало жаль банду охранников, появившуюся у подножия горы, ведь их явно не впечатляли перспективы штурма результата наших стараний. Они не рискнули приблизиться и к первой баррикаде, просто переминались с ноги на ногу на почтительном состоянии. Вскоре к ним присоединился один из управляющих, худой, высокий, почти с меня ростом, а также сама Ю Цзян. И эта женщина явно не была настроена на разговор с нами! Первым пошёл её помощник. К внешним укреплениям со стороны шахты вышел Лунг, Ким и наш Муши. Они долго ругались и бранились, но парень никак не смог убедить бригадиров свернуть забастовку. Тогда госпожа Цзян не выдержала и сама пошла в атаку — всё то же самое, только ещё громче и страшнее. Её голос порой срывался на визг, который очень сильно резал уши. Настолько, что Муши в какой-то момент просто не выдержал и выдернул из земли кусок скалы прямо перед носом этой истерички. Вопли резко стихли. Скала снова исчезла под землёй, показав перекошенное от злости лицо госпожи Цзян. Весь её костюм и волосы были щедро усыпаны пылью. Она произнесла всего одну фразу, теперь уже без крика: „Вы все очень сильно об этом пожалеете“. И ушла вместе со своей маленькой армией. Больше нас сегодня не трогали».       Двадцать пятое апреля, пятница       «Вероятно, не трогали нас только для того, чтобы придумать способ отомстить. И ведь придумали, да ещё какой! Среди ночи по палаткам началась беготня, всех разбудили. Я подумал тогда, что на шахту всё-таки напали, но всё оказалось совсем иначе. К крепости медленно поднималась длинная нестройная толпа, впереди которой шёл неразборчивый гул. В темноте сложно было разобрать, кто именно приближался к нам, однако на солдат или полицию они точно не были похожи. На стене наконец включили один из прожекторов, и мы увидели женщин, детей, стариков и ковылявших рядом перебинтованных шахтёров. Все дома, все палаты в больнице — везде прошлись молодчики „Колау“, отовсюду повыгоняли на улицу каждого, кто имел хоть какое-то отношение к забастовке. Выгнали прямо так, в одном ночном белье, не дав даже вещи собрать! В лагере стоял нескончаемый вой и плач, жителей в один момент стало в два или три раза больше, столько народу просто негде было разместить! Утром подогнали сатобус с громкоговорителями и объявили, что с этого момента каждый, кто не был согласен с политикой и правилами „Добывающей компании Колау“ при появлении в посёлке станет рассматриваться как нарушитель границ частной территории, и обходиться с ним будут по всей строгости закона. Крепость оказалась в осаде. Выход из неё был только один, и он пролегал через Шикай. А „Колау“ в Шикае принадлежало всё, и нам наглядно дали это понять. Еда и вода в лагере есть, но нас слишком много, запасов хватит всего на несколько дней. Раненых и вовсе некому лечить, у простых шахтёров познания в медицине не слишком обширны. Мы сами загнали себя в ловушку. На фоне этого как-то совсем померкла новость о том, что в Омашу победил Шан, да ещё и с ошеломительным отрывом, какой политику с его заслугами в честной борьбе мог только сниться. На помощь Гу Вея тоже можно больше не надеяться».       В последующие дни осаждённые спорили, что им делать. Кто-то сразу предложил покинуть шахту через тоннели, а их проложить с помощью магии земли. Но потом людям, лишившимся разом крыши над головой и всех вещей, идти было попросту некуда, и никто не решался взять на себя ответственность за их дальнейшую судьбу.       Двадцать восьмое апреля, воскресенье       «Под вечер пропали Хао и Чун. Обыскали все палатки, все кусты, нигде их не нашли. Вход в шахту всё ещё был заперт. И только часов в девять к нижнему завалу подъехал сатомобиль, из него что-то выбросили на землю, а затем уехали. Как утих шум мотора, стали слышны стоны. Это оказался вусмерть пьяный Хао. Хотя правильнее было сказать просто „вусмерть“ и просто „пьяный“. На нём живого места не было, а в неразборчивых звуках, которые он пытался издать, ничего не удалось разобрать. Чун исчез бесследно. Непреодолимое желание выпить пересилило все предупреждения и угрозы».       Чуть ниже, на самом краю страницы была мелкая приписка о том, что спустя всего четверть часа после написания заметки Хао умер.       Двадцать девятое апреля, понедельник       «Хао похоронили сразу на рассвете. Очень тяжело было смотреть на то, как за комьями земли исчезает тот, с кем говорил меньше дня назад. Даже если этот человек не в меру пил и сам себя сгубил. Всю ночь в Шикае шумела тяжёлая техника, грузовики, по всей округе разносился гул и скрежет. Весь лагерь готовился к худшему, однако на утро внешне ничего не изменилось. Ни рвов, ни гор, ни башен никаких. Словно и не было ничего, только привиделось. Весь день сидели и ждали непонятно чего, засыпая в полной тишине».       Тридцатое апреля, вторник       «Совершенно ясно, что в „Колау“ решили не просто сидеть и дожидаться, пока мы помрём от голода и болезней, а активно этому способствовать. Теперь они решили лишить нас сна. Опять грохот, опять рёв десятков моторов. Эти управленцы явно знали толк в подавлении забастовок. Погода сегодня выдалась очень тёплой. На пороге последний месяц весны, знойное лето всё ближе. Пищи пока хватает, но вот воды… Нас убьёт не „Колау“, нас убьёт жара. Нужно ехать в Омашу, раз Гу Вей сам сюда уже не приедет, нужно доставить его своими силами. Лунг сегодня выглядел особенно замученным, и на моё предложение почти махнул рукой, но в разговор вовремя влез Ким и всё-таки смог убедить его. Сперва Ким хотел, чтобы мы с ним ехали вдвоём, однако с нами очень сильно просился Ян. Его не отпугнуло даже то, что предстояло пройти не одну милю, прежде чем удастся встретить какой-нибудь транспорт в нужную сторону. Неизвестно, сколько бы ему пришлось нас уговаривать, но он сказал, что его родители держат в Омашу небольшую гостиницу, и он может попробовать с ними поговорить, чтобы мы эти пару дней жили бесплатно. Впереди третья бессонная ночь. Выходим перед восходом солнца, чтобы никто нас не увидел».       Первое мая, среда       «„Пыльная дорога петляет по горам, яркое солнце гуляет по домам“. Почему-то именно такими словами хотелось описать начало дня. Я много раз ездил через эти ущелья, однако сквозь маленькие грязные окна сатобусов они смотрелись совершенно иначе, нежели снаружи. Не знаю, что именно на меня повлияло: воздух, медленная ходьба, отсутствие тряски, шума или беспокойства о том, что на повороте можно улететь с обрыва, но ощущения были непередаваемыми, словно я впервые в жизни оказался здесь. Бесконечно далёк от любого творчества, однако столбцы в голове складывались сами собой. Через три часа после начала пути, когда солнце уже стояло высоко над хребтами, остановились на привал под одиноким деревом у подножия склона. Мы с Кимом вполне могли бы ещё часок-другой прошагать, однако нужно было подумать и про Яна, ему дорога давалась не так легко, тем более после того, как „Колау“ не давала ему спать. За всё прошедшее время на пути нам встретился всего один грузовик, и тот в прямо противоположную сторону! До вечера было ещё далеко, конечно, но всё равно удручало. По лёгкого перекуса двинулись дальше. И только ближе к полудню нам наконец-то улыбнулась удача — видавший виды „Данданзан“ неспешно взбирался на пригорки и огибал лежавшие на дороге камни и их обломки. Пыхтел так, будто вёз за собой прицеп не капустой гружёный, а золотом. За рулём оказался пожилой мужчина, который был только рад попутчикам. К сожалению, до самого Омашу он нас довезти не мог, только до Яньши, а дальше сворачивал в сторону провинции Колау. Однако мы были рады и этому. В Яньши купили билеты на сатобус, здесь они стоили немного меньше, чем в Шикае. Из-за купонов денег у нас почти не осталось, и каждый юань и даже фэнь был на счету. В тот момент очень хотелось верить, что Ян всё-таки сможет договориться с родителями. В сатобусе было привычно шумно и жарко, но я почти его не помню, потому что уснул очень быстро. По прибытии на станцию в Омашу в салон неожиданно вошло двое. Первым был полицейский, а вот чёрно-зелёная форма второго сперва сбила меня с толку, однако Ян тут же признал в нём агента Третьего отделения, одного из тех самых буджинвунов. Просто так они на виду никогда не появлялись. У всех пассажиров проверяли документы и спрашивали о целях приезда. Когда очередь дошла до нас, я не рискнул рассказать про Гу Вея, и вместо этого соврал, что приехал вместе с племянником к родственникам. Ян с полуслова меня понял. Но Ким не стал ничего выдумывать и в лоб сказал, что ехал с обращением к депутату. Эти двое сразу напряглись, однако ничего не сказали. Лишь после завершения проверки попросили его пройти с ними для дальнейшего разговора. Я уже было решил, что Кима мы больше не увидим, но его отпустили всего через двадцать минут с бумажкой за его печатью, которой он подтверждал, что ему разъяснили ответственность за нарушение общественного порядка. На улицах было непривычно много полицейских и особенно патрулей, а в воздухе ощущалось напряжение. В тот момент мы только-только начинали подозревать что-то неладное. Родители Яна жили на середине склона, неподалёку от станции канатной дороги. Из кабинки открывался красивый вид на город, старые крепостные стены и окружавшее Омашу ущелье. Я сразу заметил вдалеке не то туман, не то дым, поднимавшийся над большой площадью у подножия горы, но не успел ничего сказать, как она скрылась за крышами домов. Гостиница, куда привёз нас Ян, оказалась маленькой и очень уютной. За стойкой скучала женщина в возрасте, которая сразу изменилась в лице, едва завидев парня. После краткого разговора Ян убежал наверх, а мы с Кимом остались ждать его на диванчике у выхода. Женщина долго не спускала с нас глаз, разглядывала каждую морщинку, наверное, но молчала. Через вестибюль внезапно прошёл буджинвун и исчез на улице. И я бы не придал этому особого внимания, не появись следом за ним ещё несколько человек в той же форме. Меня начали терзать догадки насчёт того, что это за гостиница такая. Вскоре появился Ян, и по его лицу было видно, что хороших новостей он с собой не принёс. В здании не осталось ни единой свободной комнаты, ведь туда целиком заселился целый отряд агентов! Даже с деньгами нам негде было бы разместиться. Вот только самих денег оставалось очень мало. Весь день прошёл в поисках места для ночлега, однако везде либо цена кусалась, либо всё кишмя кишело буджинвунами. Под вечер нашёлся всё-таки захудалый постоялый двор. У нас Шикае жилые комнаты самых нерадивых шахтёров выглядели и того лучше, однако уже не было ни сил, ни желания искать другие варианты. Ян свернулся клубком на диване, Ким размышляет о чём-то на балконе, а я пишу очередную очень большую запись в дневнике. На улице слышен гул. Ночью Омашу тоже не спит и весь светится почти как днём. Решили, что Гу Вея искать пойдём завтра. Надеюсь, к моменту нашего возвращения в Шикай ещё будет, кого спасать».       Второе мая, четверг       «День начался с воя сирен полицейских сатомобилей под окнами. В доме напротив кого-то поймали. Ругань, грохот, магия земли, одна из сирен в пылу борьбы испустила дух, издав такой неприятный предсмертный вопль, что за происходившим на улице наблюдал в итоге не только я со своим чутким сном, но и Ян с Кимом. Какая-то девушка отчаянно сопротивлялась, кричала, что „Шану это с рук не сойдёт!“, однако в кузов фургона с решётками на окнах её затолкать всё же смогли. Буджинвуны тоже были тут как тут! Ким всё это время молчал, только потом сказал, что нужно будет поскорее идти к Гу Вею. Мужчина, дежуривший в вестибюле гостиницы очень подозрительно взглянул на нас, и нехотя ответил, что депутаты городского совета заседают на площади Небесного Спокойствия. Мы уже почти вышли, когда он неожиданно бросил вслед просьбу быть осторожнее. Ян с интересом разглядывал разбитую машину, пока его не отогнал полицейский, дежуривший рядом. Оказалось, что подниматься по канатной дороге было не так страшно, как спускаться. Погода сегодня была ветренная, и большой вагончик раскачивало из стороны в сторону вместе с пассажирами. Крыши под ногами так быстро и так близко к нам приближались, что возникало ощущение, будто мы их вот-вот зацепим. За одним из поворотов узкой улицы нависавшие со всех сторон старинные дома вдруг расступились, и перед нами открылся вид на площадь. Она пестрела верхушками всевозможных палаток и навесов, над которыми висела едва различимая дымка, и издалека это всё выглядело настолько непривычно, что Ян даже сравнил увиденное с миром Духов. Гу Вей находился где-то там, однако нас от него отделяла не ещё добрая миля. Чем ближе была площадь, тем чаще навстречу попадались патрули и люди в обычной одежде, которые слишком пристально для простых граждан всматривались в окружавший их народ. Массивное здание городского Совета выделялось среди других высокой черепичной крышей тёмно-зелёного цвета. Идти к нему становилось всё труднее, приходилось протискиваться через толпы. От него его отделял длинный непрерывный металлический забор, заваленный со стороны улицы всяким мусором и хламом мне по пояс. С другого края вдоль ступеней через каждые несколько десятков шагов скучали полицейские, а где-то и буджинвуны. Ким подошёл к ограде и окликнул одного из офицеров, чтобы спросить, как нам попасть к Совету. Тот жёстко ответил, что нам там делать нечего, разговаривал сквозь зубы и только через некоторое время, услышав про Гу Вея, про происходящее в этот самый момент в Шикае, оглянулся по сторонам, видимо, проверяя, что рядом не было агентов, затем приблизился и негромко сказал, что депутата давно уже не пускают внутрь, и искать его стоит где-то в глубине палаточного лагеря. Этот лагерь вблизи напоминал нашу маленькую крепость в Шикае, только больше в несколько раз. Первое, на что я непроизвольно обратил внимание — это улыбка. Много улыбок. Они особенно сильно бросались в глаза после десятков угрюмых и серьёзных лиц полицейских. Первый же встречный парень подробно рассказал, где разыскать Гу Вея. Ян спросил у него о происходящем вокруг. Конечно, вся наша троица давно уже подозревала, что ужасно запутанные выборы Царя дали нужный Шану результат, но до этого самого момента никто не рискнул заговорить об этом вслух. В центре площади находились деревянные подмостки. На них стоял высокий мужчина, произносивший речь перед собравшимися у сцены людьми, которые каждый его призыв или фразу встречали одобрительными возгласами. Он требовал проведения новых выборов, ухода Царя Шана, освобождения всех заключённых протестующих обращался к полицейским, чтобы они поддержали народ, а не власть, и обещал ещё много всего. В общем, вёл себя как настоящий политик. К этому моменту мы уже поняли, что перед нами стоял Гу Вей. Закончив речь, он спустился с подмостков и быстро исчез в большой палатке, стоявшей у самой сцены. Выждав для приличия пару минут, мы пошли вслед за ним, однако у входа нас остановили двое охранников из числа протестующих. Ким почти слово в слово повторил сказанное полицейскому, и один из парней исчез внутри. Его долго не было, и мы коротали время разговором со вторым человеком, оказавшимся родом из такого же шахтёрского городка. Наконец нам передали, что Гу Вей сможет принять нас только завтра утром. Сослались на сильную занятость. Делать было нечего, пришлось возвращаться обратно в гостиницу».       Третье мая, пятница       «Утро выдалось отвратительным. Духи мне свидетели, лучше бы снова полиция в соседний дом нагрянула! Нас обокрали. С запертой дверью, с решётками на окнах. И всё равно не помогло. Мы не понимали, как это произошло, пока я не нашёл за шторой на плитке грязный отпечаток маленькой босой ноги. Ребёнок. Протиснулся через широко расставленные прутья, копался в вещах, искал что-нибудь ценное. Нашёл только скудный запас денег. Часы с руки Яна снять не рискнул. Наверное, опыта было мало. Вчерашний мужчина на первом этаже особо даже не пытался помочь, только посоветовал закрывать на ночь окно. Ага, и сидеть в духоте! В полицию обращаться бессмысленно, она гоняет людей на площади, да и непонятно, кого искать. Платить за комнату больше нечем, еду и ту не купить. Канатная дорога внезапно оказалась очень дорогим удовольствием, так что спускаться пришлось пешком. Было страшно представить, как бы мы поднимались обратно, но сразу после этого пришло осознание, что наверху делать больше было нечего. Еле успели к назначенному времени. Охранники пропустили нас в палатку Гу Вея. Внутри оказалась самая настоящая приёмная со столом, стульями и секретарём. Депутат, едва увидев нас, встал, паренёк, сидевший за печатной машинкой, тоже вскочил. На Гу Вее был хороший костюм, мебель в палатке явно не была собрана из чего попало. Возникло впечатление, что он приходил сюда как на работу и только, хотя торчавшая из-за большого подвешенного куска ткани кушетка намекала, что Гу Вей мало чем отличался от простых людей вокруг. Он поздоровался с каждым из нас и пригласил за стол. Парень с печатной машинкой приподнял руки, видимо, готовясь записывать каждое слово. Гу Вей спросил, что именно привело нас сюда. Ким не стал дожидаться, пока я или Ян скажут, чтобы снова говорил только он, и в который раз начал выкладывать историю последних двух месяцев, причём в таких подробностях, каких даже я иногда не помнил. Гу Вей внимательно его слушал, не отрываясь ни на секунду, позади него щёлкал клавишами секретарь со скоростью трещотки. Депутата рассказ про Шикай оставил в глубоких раздумьях и ещё пару минут после его конца он молчал. Наконец он ответил, что уже слышал о „Добывающей компании Колау“ и был одним из тех, кто в прошлом году выступал против её прихода на земли Омашу и хорошо знал о том, как она обходилась с простыми рабочими, которые не были согласны на её условия. Ким спросил, как можно спасти шахтёров. Гу Вей открыл свою записную книжку, долго её листал и затем сказал, что готов отправиться туда лично с неравнодушными жителями и другими депутатами, но только через два дня! Однако сразу поспешил заверить, что это самое раннее время, так как нужно найти людей, транспорт, собрать припасы и позвать журналистов, чтобы те рассказали, что творилось в Шикае. Ким был не в восторге. Он считал, что нельзя было терять ни минуты, ведь с каждым часом положение людей становилось всё хуже, особенно женщин и детей. Однако Гу Вей стоял на своём, а Ким спорил с ним, но в конце концов уступил. Депутат вдруг поинтересовался, что мы сами планировали делать дальше. Тут-то я и вспомнил, как нас сегодня ночью оставили без денег. Мужчина будто прочёл мои мысли и как бы невзначай сказал, что в эти дни в Омашу не слишком безопасно, что, мол, полиция рыскает по улицам и останавливает всех подряд, при этом всякие мелкие воришки стали только смелее, ведь ими никто не занимается. И что этот лагерь вообще чуть ли не самое спокойное место в городе! Узнав, что ночевать нам было негде, Гу Вей начал напирать ещё больше. Он предложил нам остаться здесь. „Помогите общему делу, и я помогу вашему“. После этих слов моё впечатление о нём окончательно испортилось. Да, я всё ещё уверен, что Гу Вей искренне хочет помочь шахтёрам Шикая, и что по-настоящему был против „Колау“, но как и подобает любому политику, во всём этом он в первую очередь видел выгоду для себя и своего имени. Делать было нечего. Ему ничего не стоило отказаться от своих собственных слов, если бы мы не согласились. Было больно думать о том, что шахтёрам предстояло продержаться ещё минимум два дня, прежде чем у них появился просто хотя бы шанс выбраться. Однако Ким не разделил моих переживаний. Гу Вей что-то написал на бумажке, поставил свою печать и сказал найти женщину по имени Чуан, которая должна была подыскать нам место для ночлега, а затем и применение в рядах протестующих. Так мы стали участниками…»       Заметка неожиданно прервалась недописанным иероглифом с длинным жирным хвостом. Следующая запись описывала уже пятое число, начиналась на второй половине разворота и была написана другим твёрдым карандашом, оставлявшим более бледные следы. Буджинвун повертел в руках книжку, внимательно посмотрел на основание листа, но нигде не заметил следов вырванной страницы.       Пятое мая, воскресенье       «У меня сломался карандаш. Оставшийся огрызок уже не получалось заточить ножом, поэтому пришлось искать новый. И это оказалось не так-то просто. Я даже не помню, когда в последний раз пропускал в дневнике хотя бы один день. Вчера произошло много всего. Ян вступил в отряд, защищающий лагерь от полицейских и буджинвунов. То ли сам захотел, то ли его просто молча туда записали. Я же решил помогать в полевом госпитале. Этот вариант мне понравился гораздо больше, чем колотить кого-то, пока меня самого колотит кто-нибудь другой. Здесь тихо, спокойно, хорошая компания, с которой приятно и работать, и просто общаться. Кима мы не видели весь день. Он вернулся под вчерашний вечер, но до самого сна ничего почти не говорил, только просил дать время подумать. Еле удалось из него вытянуть, что он много говорил с Гу Веем о шахтёрской забастовке. Сегодня тоже ушёл, едва позавтракав, и до сих пор не вернулся. Время — половина одиннадцатого. Кстати, местечко нам дали добротное. Большие армейские палатки, конечно, всякого повидали на своём веку, но лучше уж так, чем ночевать под звёздами, открытыми всем ветрам. Хочется верить, что завтра поедем в Шикай. Или хотя бы послезавтра».       Шестое мая, понедельник       «Погода не радует. Ветрено, холодно. Но я почти весь день просидел в тепле в медицинской палатке, так что мне ли жаловаться? Работы, к счастью, сегодня было совсем мало, полиция не трогала баррикады лагеря и только вяло гоняла особо рьяных протестующих, которые пытались пробраться к зданию совета. Сун, главная здесь у нас, ведёт себя как мама, забинтовывая очередную голову, но ни один из пострадавших ни разу не осмелился ей возразить. Все слушаются её беспрекословно. После обеда наткнулся вдруг на Кима. Он произвёл на меня странное впечатление: возникло ощущение, будто в его голове одновременно вертелось желание сразу же уйти без лишних слов и остаться и поговорить. Я спросил у него, что случилось. Ким некоторое время молчал, видимо, думая, как ответить, а потом сказал, что Гу Вей решил ехать с журналистами в Шикай рано утром. Из всех нас он возьмёт с собой только его самого. Мне, конечно, хотелось вернуться домой как можно скорее, но потом подумал, что в таком случае смотреть на происходящее своими глазами поедет на одного репортёра меньше. К тому же из нас с Яном явно рассказчики не очень, поэтому вообще рискуем оказаться там мёртвым грузом. Про Яна я сейчас так пишу потому, что он только что с таким восторгом рассказывал мне, как их сегодня учили, куда правильно бить палкой полицейского и где у брони буджинвуновской слабое место, что я даже не уверен в том, что он так сразу согласится ехать. Хотя не мне судить, что ему сейчас важнее».       Седьмое мая, вторник       «С утра пораньше Гу Вей решил обойти весь лагерь в сопровождении репортёров всевозможных газет и радиостанций. Везде рассказывал и показывал, как хорошо устроились „протестующие, готовые и день, и ночь отстаивать своё право на свободу выбора и честное голосование“. Заглянул и в нашу палатку, однако журналистов оказалось так много, что часть просто не влезла и осталась снаружи. Эта свита не только слушала рассказ депутата, ловя каждое слово и записывая их в блокноты, но и сама тоже задавала разные вопросы. Если честно, я и не знал и половины от поместившейся части изданий. Кажется, я тогда слишком громко шепнул Сун, что „собрали какие-то безызвестные газетки“, потому что одна из женщин вдруг шикнула на меня, а потом добавила, что она „вообще-то из «Новой волны»“. И лицо у неё ещё было такое обиженное очень. Про „Новую волну“ тоже слышал впервые, вот честно! Рассказав о том, какие хорошие в лагере врачи и санитары, Гу Вей неожиданно упомянул, что теперь отправится в Шикай, и тут же вышел на улицу. Я очень хотел узнать, что он ещё скажет, и о чём его спросят, так что поспешил за ним. Только высунул голову наружу, как вдруг из толпы выскочила какая-то девушка в шарфе, закрывавшем лицо. Следующим я запомнил, как что-то мелькнуло, и под ноги Гу Вею прикатилась зажжённая шашка взрывчатки. Сразу вопли, сразу все бросились во все стороны. Да я и сам-то хотел ринуться поглубже в палатку, чего уж таить… Но тут внезапно бочка рядом с нами задрожала и оттуда выплеснулась вода прямиком на фитиль, сразу же его потушив. Все вокруг бледные, перепуганные, и только один Гу Вей остался всё таким же спокойным и хладнокровным. Он поднял промокшую шашку и покачав её в руке перед ошеломлёнными лицами, сказал, что это была „самая красноречивая и показательная попытка бывшего Царя Шана договориться с народом“. Журналисты пуще прежнего засыпали его вопросами, но он ответил лишь на несколько, и затем ушёл в свою палатку. Надо отдать Гу Вею должное, далеко не каждый политик перед лицом опасности или даже неминуемой гибели проявил бы такую выдержку и хладнокровие. А ещё я не знал, что он, оказывается, маг воды. Что потом случилось с той девушкой, тоже непонятно, были слухи, что её поймали. Но действительно ли за этим покушением стоял Шан, в этих слухах не говорилось. С другой стороны, а кто, если не он? Сун была того же мнения. Слово за слово, мы с ней разговорились. Я рассказал ей свою историю, про Шикай, „Колау“, про не самую увлекательную, но всё сравнительно спокойную жизнь. У Сун было больше взлётов и падений. Она — врач в местной больнице. Её муж, узнав однажды, что Сун не могла иметь детей, будто бы смирился, но спустя несколько лет всё равно ушёл к другой. С тех пор она жила одна, очень любила свою работу, но не слишком стремилась занять положение повыше. Раньше даже политикой не интересовалась, это было увлечение последних трёх месяцев. Общались мы недолго, но даже так у меня осталось приятное впечатление: я давно уже не говорил с кем-нибудь по душам».       Восьмое мая, среда       «Стоило Гу Вею уехать, как Шан решил в открытую пойти против нас. Посреди ночи всю палатку разбудили истошные крики. Все повскакивали со своих постелей и бросились на улицу. А там — сплошная суматоха: все носятся туда-сюда, голосят. Я заметил в дальнем конце площади оранжевое зарево. Оно почти целиком скрывало здание Совета, но было заметно ближе. Я побежал в медицинскую палатку. Там Сун рассказала мне, что полиция пытается прорваться в лагерь через завалы и что сейчас наверняка будет много раненых. Один из санитаров спросил, что мы будем делать, если вдруг до нас тоже доберутся. „Всех вылечим!“ — ответила она коротко и очень метко. Работа не заставила себя долго ждать, не прошло и минуты, как к нам принесли первого бойца. Его лицо было залито кровью, прямо целиком, будто краской облили. В голове пронеслись совсем свежие воспоминания, как наших мужиков молотила охрана „Колау“, и на душе стало очень неприятно. Но переживать времени не было, раненые хлынули к нам большим потоком. Кто-то приходил на своих двоих, однако чаще всё-таки на носилках. Перебитые руки, ноги, головы… Здоровые люди в палатке в одночасье оказались в меньшинстве. Сун быстро распределила между нами всех пострадавших, взяв на себя самых тяжёлых. Я же занимался перевязкой ран от полицейских дубинок. По количеству и характеру травм можно было довольно точно определить, насколько плохо шли у нас дела, а слова тех, кто ещё мог говорить, только подтверждали это. Новые люди всё прибывали, но в какой-то момент поток всё-таки иссяк. В пору было выдохнуть, однако меня смутило то, насколько резко это произошло. Я был на взводе, и эта мысль только добавила тревоги. Решил выглянуть на улицу, а там… Я увидел, как какого-то бедолагу подбросило вверх металлическим полицейским щитом так, что он отлетел назад шагов на десять. И тут же по макушке без шлема и каски прилетел удар дубинкой. Парень даже пошевелиться не успел, только так, дёрнулся разок и замер. Я смотрел на него и не мог пошевелиться. Такое ощущение было, что этот момент тянулся вечно, а в воздухе повисла тишина несмотря на крики и шум побоища. Вдруг этот полицейский, который ударил, повернул голову и посмотрел прямо в мою сторону. Меня бросило в холодный пот, и я тут же спрятался обратно в палатку. Через несколько секунд кусок брезента, закрывавший вход, зашевелился. „Нам конец“, — пронеслось в голове, и я инстинктивно попятился назад. К нам зашёл полицейский, но другой. Хотя он точно так же был с дубинкой в руках, в стальном шлеме, готовый ломать и крушить всё на своём пути. Все замерли, боясь даже выдохнуть или пошевелиться. И только одна Сун не стала дожидаться пока этот человек решит, что с нами делать, и сказала, что здесь не было никакого оружия или бойцов, лишь врачи и раненые. Полицейский молчал, внимательно разглядывая каждого из нас, а затем негромко сказал, чтобы мы сидели тихо и не высовывались. Брезент за его спиной снова зашевелился, он обернулся и неожиданно рухнул вниз одновременно со звонким лязгом металла о металл. Теперь уже защитники лагеря колотили его со всех сторон. Если честно, в тот момент мне его стало искренне жалко, потому что град палок, штырей и чугунных труб даже через броню ощущались гораздо сильнее любой дубинки. Но я не успел даже сказать ничего в его защиту, мужчину просто выволокли за ноги на улицу. Совсем скоро всё стихло. Ни одного полицейского в лагере не осталось, одно только их разбросанное повсюду снаряжение, которое отряды защитников тут же принялись делить между собой. Сун устало выдохнула. Она хотела присесть, но все до единой койки были заняты, и потому просто опустилась на пол. Я сперва подумал, что нам повезло, что мы смогли помочь всем, кому досталось от полиции, однако очень быстро от этой радости не осталось и следа, когда начали приносить тех, кто не пережил штурм. Был среди них и тот парень… Не хочу больше ничего описывать, на душе до сих пор тошно от этих воспоминаний. Сейчас почти пять часов утра, ночь закончилась, впереди ещё целый день. Но мне совершенно всё равно, что меня ждёт дальше. Хочу просто лечь, даже на про на землю, на камень и уснуть. Если, конечно, смогу».       Ни в четверг, ни в пятницу Чжэ ничего не писал. В этот раз он не стал объяснять, почему.       Одиннадцатое мая, суббота       «День был тяжёлым. Не в прямом смысле, просто впечатление такое после него осталось. Вчера прощались с теми, кто погиб во время штурма, а уже сегодня было решено их похоронить. Это было не совсем правильно, потому что никто даже не думал о том, чтобы посмотреть на звёзды и луну и вычислить, когда лучше всего было похоронить погибших защитников. Даже когда не стало Хао, мы предали его земле по всем правилам, как нам советовал дед Хо, хорошо знакомый с старинными погребальными обрядами. Похоже, что здесь, в Омашу не так рьяно следовали древним традициям как в сёлах и деревнях вокруг. Меня поразило количество гробов. Большие, массивные, из тёмного дерева, Хао такой и не снился… Они давили своими размерами всё живое вокруг. Люди начали собираться с самого утра. Повсеместно на рукавах виднелись белые траурные ленты. Мне тоже предлагали присоединиться к похоронам, но я не смог заставить себя это сделать… Я очень плохо себя чувствовал каждый раз, когда вспоминал ночь штурма, не мог даже мельком взглянуть на полицию, не увидев перед собой того парня, которого убили одним ударом дубинки. И, честно сказать, я очень удивился, когда процессия спокойно вышла с площади, и никто не попытался ей помешать. Полицейские сами сопровождали её, без фуражек, с лентами, словно никак не были причастны к гибели трёх десятков человек, рядом с которыми шли. Сун тоже осталась в лагере, у неё и с живыми хватало хлопот. Вчера она с трудом добилась того, чтобы тяжелораненых защитников в городскую больницу, и очень переживала, что их там же и арестуют несмотря на все увещевания людей Шана. Я как мог поддерживал её и во всём помогал. И, когда увидел на её лице улыбку, в груди возникло безумно приятное тёплое ощущение. Сун сказала, что я помогал ей не терять веру в людей и в завтрашний день. От Гу Вея всё ещё нет новостей. Я надеюсь, что хотя бы с ним всё в порядке. Потому что, если Шан или кто-то другой до него доберётся, мы все здесь обречены. Никто не станет разбираться, бил ты по хребту полицейского или всего лишь помогал тем, кого они сами калечили».       Двенадцатое мая, воскресенье       «Первая половина дня ничем особенным не запомнилась. И, даже если было бы что-то, оно явно меркнет перед тем, что я узнал потом. После обеда в медицинскую палатку забежал Ян. Вид у него был очень взволнованный, он запыхался. Прямо с порога крикнул, что по радио начинают рассказывать про Шикай. Тут уже и я волноваться начал и тоже побежал вслед за Яном прямиком в закуток защитников в противоположном от нас конце. До меня только тогда вдруг дошло, что у них был чуть ли не один единственный приёмник на весь лагерь. Диктор говорил о том, что Гу Вей пришёл в управление шахты, чтобы выяснить, что произошло с забастовкой и куда пропали люди. Я пропустил начало, и потому не понял, как это так они „пропали“. Госпожа Цзян, со слов журналистов, заверила, что все конфликты с шахтёрами были улажены мирным путём, и все вернувшись к работе. Однако Ким, которого назвали просто „очевидцем событий“, ей не верил и требовал доказательств. Едва ли эта дамочка стала бы вообще с ним разговаривать, но под давлением фотокамер и целого депутата ей всё-таки пришлось отвечать. Она предложила Гу Вею и всем желающим спуститься в шахту в сопровождении её помощника и увидеть всё своими глазами. Никто так и не сказал, что случилось с нашей самодельной крепостью, а в шахте и правда кипела работа. Только Кима это не успокоило. Он долго ходил от одного забоя к другому, и с каждым разом становился только беспокойнее. Он не встретил ни одного знакомого лица, сплошь и рядом были новые люди. Гу Вей спросил у помощника, что стало с теми, кто не согласился не условия компании, и тот сказал, что они „сами ушли“. Тут Ким не выдержал. Он не верил, что несколько десятков человек просто так согласились потерять работу, жильё, а затем бесследно исчезнуть — и это всё меньше чем за десять дней! Гу Вей остудил его пыл и пообещал, что сделает всё возможное и разберётся в произошедшем. На этом репортаж закончился. Я вернулся в медицинскую палатку полностью разбитый. Сун сразу догадалась, что мои надежды спасти Шикай не оправдались. В голове вертелась куча мыслей о том, что же всё-таки случилось в Шикае, и особенно навязчивыми были самые ужасные варианты… Несколько минут мы с Сун сидели совершенно молча, каждый думая о чём-то своём. Затем она вдруг спросила, что я теперь планирую делать. Хороший вопрос… За все эти дни я его ни разу себе не задал. Мне всегда казалось, что после Омашу обязательно будет Шикай, шахта, уголь, что всё вернётся на круги своя и будет по-прежнему, как в предыдущие девять лет. Только ведь это не так! Шикай после „Колау“ уже никогда не станет прежним. Не стану прежним я, Ким, Ян, не вернутся Хао и Чун… Я размышлял над словами Сун весь день, однако так и не дал ей вразумительный ответ. Да ладно ей, я сам себе ответить не смог… Но, когда вечером она заглянула в нашу палатку и заметила, как сильно я об этом переживал, то вдруг сказала „Когда всё закончится, оставайся в Омашу“. Обещала помочь с жильём, с работой, отметила, что я очень неплохо справлялся со всевозможными перевязками и несложной медицинской помощью, и что в больнице, где она работает, наверняка найдётся местечко и для меня. Я в тот момент просто потерял дар речи… Сун такая моя реакция смутила, и она добавила, что у меня ещё полно времени всё обдумать, но я тут же поспешил её успокоить. В конце концов, теперь меня точно никто не ждёт обратно, чего дожидаться, пока мои лёгкие окончательно забьются угольной пылью? Готов поспорить, в больнице никому за их труд не платят красивыми бумажками. Надо будет хорошенько над этим подумать».       Тринадцатое мая, понедельник       «День начинался довольно беззаботно. Кто-то пронёс в лагерь стопку свежих газет. Как и в прошлый вторник, я вообще не знал, что это за газета такая, но она явно была не на стороне Шана. Я не слишком внимательно вчитывался в её текст, потому что статьи там были в основном про политику и экономику, однако мне очень понравилась одна фраза: „Если есть хоть одна вещь, в которой народ Омашу может рассчитывать на Шана, так это то, что он никогда не упустит возможность сморозить глупость“. Я ещё долго после неё смеялся. Правда, потом уже стало не так весело. Я сходил проведать Яна. Он выглядел напряжённым, как и другие бойцы. По слухам, один из пехотных полков неподалёку неожиданно выдвинулся в сторону города. Никто не знал, какие ему были даны приказы, однако стоило ожидать новой попытки разгромить лагерь. И в этот раз шансов выстоять у нас очень немного. А ведь они наверняка ещё и броневики какие-нибудь с собой привезут! Армия не полиция, церемониться не будет. Где Аватар, когда он так нужен людям? Хотя сейчас он даже младше Яна. Много ли будет толку от несмышлёного ребёнка? Ну, если только как от ходячего символа мира и равновесия. Который на деле ничего не решает. Как же нам не хватает Аватара Корры, да упокоят Духи её душу… После Яна я вернулся к Сун. Хотел рассказать об услышанном, но, увидев, как она тихо плакала в углу палатки, тут же обо всём позабыл. Она уже знала, что будет второй штурм, гораздо хуже и тяжелее, знала, что раненых и погибших окажется ещё больше, однако сильнее всего её ужаснула новость о том, что тех, кого ей с боем удалось перевезти в больницу, этой ночью забрали буджинвуны. Она корила себя за то, что понадеялась на Шана с его прихвостнями, не знала, как теперь смотреть в глаза другим протестующим. Я как мог старался убедить её в том, что она сделала всё возможное, чтобы не дать этим людям погибнуть. Судьба часто распоряжается нами по своему усмотрению, сперва даёт нам надежду, а потом вдруг забирает её обратно. Однако не смотря ни на что важно оставаться верным своим принципам. Я сперва немного колебался, но затем обнял Сун. Она этого не ожидала, однако ничего не сказала. Я подумал, что на этой продуваемой всеми ветрами площади, нам обоим не хватало обыкновенной человеческой теплоты. Сун снова улыбнулась. И в тот момент я понял, что влюбился. Как подросток пятнадцатилетний! И, кажется, не только я… Теперь сама Сун набралась смелости и поцеловала меня. Весь оставшийся день прошёл как в тумане. Помню только, что всё время держал её за руки и на за что не хотел отпускать. Но к вечеру пришлось вновь стать серьёзными взрослыми людьми. Нас ожидает беспокойная и тяжёлая ночь. Однако я верю, что мы справимся. С улицы иногда доносится странный едва слышный грохот. Наверное, это гром, давно обещали, что будут дожди. В Омашу неспокойно».       Последние иероглифы покрывали крупные и мелкие пятна засохшей крови. Ниже на листе были беспорядочно нарисованы многочисленные чёрточки разной длины. Взгляд вновь упал на тело Чжэ. Теперь вся его поза говорила о том, что мужчина пытался что-то записать в самые последние мгновения своей жизни. Но не смог. Записям о произошедшем сегодня, четырнадцатого числа, уже не суждено было появиться. По глазам агента сложно было понять, о чём он задумался, что чувствовал и чувствовал ли вообще. Чжэ ошибся. Двадцать седьмой пехотный полк отправился в Омашу не для того, чтобы подавить протесты. Его командиры надеялись выручить восставший народ, но, пока их отряды вязли в боях на подступах к городу, Третье отделение позаботилось о том, чтобы выручать было некого. Скоро и от самого полка тоже ничего не останется.       Сзади под ногами заскрипела каменная крошка, а чутьё уловило какой-то металлический предмет, приближавшийся с большой скоростью. Молниеносно обернувшись, маг металла вырвал из рук противника длинный стальной прут и отбросил его далеко в сторону, а затем таким же стремительным движением ноги атаковал в ответ скалой с маленькой плоской вершиной. Человек отлетел назад и рухнул на спину. Подойдя ближе, буджинвун обнаружил совсем юного парня в грязном жёлтом полукомбинезоне и помятом полицейском шлеме, который держался на его голове только лямкой на подбородке. Он обессиленно распластал руки и тяжело хрипел. Сокрушительный удар пришёлся точно во вмятую внутрь грудь слегка выше солнечного сплетения. Кашляя и захлёбываясь кровью, подросток приподнял голову с короткими коричневыми волосами, чтобы посмотреть в лицо агенту, а затем безжизненно уронил её набок. На левом запястье виднелся узкий тканевый ремешок песчаного цвета. Буджинвун магией повернул часы вместе с рукой. Под треснувшим стеклом по чёрному циферблату бегали белые стрелки, а тонкая секундная дразнилась красным наконечником. Лужа у его рубашки булькнула от упавшей с неба капли дождя, затем от ещё нескольких. Вдалеке у гор вместо привычного грохота орудий послышались раскаты грома. Ливни и грозы уже достигли Омашу. Настал черёд революции.