Ugly October

Красный флаг гордо развевался на ветру, белые плащи ритмично качались от быстрого марша, а грозные тучи угрюмо нависли над золотым шпилем центрального собора, предвещая сильную бурю. Опять холодает. Эзоп поморщился от колючего вихря, кутаясь в черный шарф и пряча озябшие руки в глубокие карманы, а затем внимательно смотрит на здание парламента. Сегодня последний день их сопротивления, день истины. Все это время, еще когда государство только ввело тоталитарный режим, они боролись за свободу, протестовали против нововведений и пытались выжить в серой рутине ежедневного надзора. Теперь все начало изменяться. И как бы стыдно не было бы признавать, Карл начинает бояться перемен, хоть он и был одним из тех, кто первый возглавил сопротивление. Юноша тяжело вздохнул и отвел взгляд, начиная рассматривать свои кожаные ботинки, как будто бы это могло отвлечь его от всевозможных тягостных мыслей перед кульминацией революции. — Сэр, выступление будет через два часа, — незнакомый голос привел Эзопа в чувства, из-за чего тот вздрогнул, а затем легко кивнул головой на чужое напоминание. Два часа. За это время можно успеть усомниться в собственных идеях, сделать шаг назад и допустить летальную ошибку. Юноша скривился, шкрябая черной подошвой мокрый асфальт, что был усыпан желтой осенней листвой. На фоне темной серости белесые листья выделялись тусклым свечением с примесью желтого, затоптанные и грязные, но сохраняющие свой блеск с контрастом. Карл грустно усмехнулся, когда мысленно провел параллель между ними и своей группой сопротивления, а затем, выпрямив спину, устремил взгляд на белые апартаменты около очередного бюро на перекрестке улиц. Они были подсвечены ярко-синими прожекторами снизу, около фундамента, из-за чего здание выглядело странным на фоне грузных домов, будто бы из той самой заветной утопии, к которой так стремится их радикальное правительство. Без милосердия, без жалости и благосклонности. Революционер задержал дыхание на пару секунд, из-за чего легкие сжались в пульсирующий комок, а грудная клетка начала дрожать от быстрого стука сердца. Он знает, к чему это ведет.

***

Рванные мазки чернильной краски покрывали старый холст, придавая всей картине скрытой тоски, стекающей тонкими каплями к основанию. Красное масло ложилось поверх нее, более плавными линиями, перетекая во что-то более грубое и символичное, наполненное резкостью и гордостью. Сюрреализм всегда симпатизировал Джозефу за счет мастерства скрытых иносказаний с помощью одних лишь красок и кистей. Тихий скрип и завывание ветра заставило его поставить хрупкую чашку на кофейный столик подле дивана с белой обивкой и подавить в себе желание злорадно рассмеяться. — О, какие неожиданные гости, — промурлыкал Дезольнье, мерцая в открытой улыбке. Конечно, он должен был прийти. Люби его, скучай по нему, целуй его – этот мальчишка ядовит. Но вся его ядовитость начинает быть ограниченной в пределах номера аристократа. Как иронично. Джозеф изящно поднялся со своего места, ловко поправляя оборки своего жакета с серебристой вышивкой по краям, а затем нерасторопно поворачивается к юноше, заставляя распущенные пряди волнистых волос лениво покачиваться у себя за спиной, будто гипнотизирующий маятник. — И что же мой милый бунтарь забыл здесь? Пришел попрощаться? Эзоп не ответил. Он лишь аккуратно перелез через исписанную раму окна и отряхнул белую штукатурку со своего плаща. Дезольнье поприветствовал его прозрачной улыбкой и жестом пригласил присесть на гостевой диван, около него. — Новые занавески, — Карл хмыкнул, перебирая пеструю тюль между стертыми подушечками пальцев. — Рад, что тебе понравилось, chéri, — аристократ тихо усмехается и перекидывает ногу через колено, наклонившись чуть ближе к юноше, — Ты так и не ответил. Зачем ты пришел сюда в такое время? — В такое время? — революционер медленно повторил за ним, чуть приподнимая брови. — Да, Эзоп, в такое время, когда ты всего через пару часов безрассудно поведешь свою "интеллигенцию" на королевскую площадь и устроишь хаос, — лениво ответил тот, хватая фарфоровое ушко чашки длинными ногтями. — Ты зол, — тихо замечает юноша, — Но не говори так, будто бы мы идем туда ради бесцельных убийств и крушения государства. — Тогда скажи мне, ради чего это? — уже более раздраженно спросил мужчина, с громким звоном ставя сервиз обратно на столик. — Тебе ли не знать, — он звучал почти обиженно, скрывая свою горечь под тонкой тканью маски на губах. Джозеф громко цыкнул и небрежно отодвинулся к спинке кресла. — Хватит прятаться от меня. Опусти маску и говори со мной лицом к лицу. Ты знаешь, меня раздражает... "это". Карл понимающе кивнул и нехотя стянул с себя серую ткань, завернув резинку за ухо. Когда маска перестала рябить глаза мужчине, лицо Эзопа внезапно прояснилось. Бесформенная ткань скругляла изгибы черепа и заметные впадины, делая образ революционера почти безвинным, наивно-детским, но теперь, без визуальных преград, Джозеф смог вспомнить его настоящего. Острые скулы, стыкующиеся около подбородка, вытянутое лицо, размашистые синяки под слизистой глаз, затемненные участки около впалых щек и рубцы на кончиках губ, из-за чего Карл выглядит старше. Теперь Дезольнье может по-настоящему вспомнить, что он имеет дело не с ребенком. Больше нет. — Мы делаем это ради правосудия. Такими методами, какие использует королева, невозможно возвести утопию. Единственное, что можно сделать таким образом — это привести к массовому вымиранию народа, теша себя мыслью, что ты имеешь право отбирать их право на жизнь. Но это не так, — юноша задумчиво наклонил голову, — Мы оба знаем, что Мэри потерпит крушение, оставив после себя только руины и безымянные могилы. Мы не можем создать идеальное государство и производить отбор только в пользу лучших гражданинов, Джозеф. Пора признать это. — Я знаю это. И всегда знал. Но я не могу пойти против того, кто спас мне жизнь после смерти моего брата. Она буквально возродила меня и направила, Эзоп. Я ее вечный должник, — аристократ едва ли заметно поджал губы и нахмурился, но скругленные складки под его глазами создавали ощущение, что он продолжает улыбаться. — Я понимаю. Но это неправильный путь, и- — Но ты ничем не отличаешься от нее, chère. Разве ты не видишь? Посмотри на себя, — Дезольнье скривился в тоскливой улыбке, — Раньше я бы мог поверить, что ты делаешь это из-за благих мотивов, но сейчас... Сейчас ты просто хочешь доказать свою правоту из-за эгоизма. На подсознательном уровне ты хочешь быть спасителем. Героем, которому все будут благодарны. Также в тебе появилось что-то другое. Твое милосердие сменилось жесткостью, твои публичные протесты такие же радикальные, как и законы Мэри, а твоя тактика... Думаю, я даже не буду давать комментарии по поводу нее. Ты изменился. И, честно говоря, даже сейчас я не могу прочитать твой точный мотив. — Это не так, — возразил Карл, — Мы должны идти на жертвы, чтобы добиться результата, но я знаю меру. Я знаю, когда остановится. — О, нет, Эзоп, нет. Вся трагедия в том, что твои предрассудки смешались с твоим тайным мотивом. Раньше в твоих глазах был живой блеск, предзнаменование чего-то нового, чего-то свободного. Теперь же все, что освещает их – это гиблые костры, которым именно ты положил начало. И давай заглянем вперед, — мужчина смиренно прикрыл синие глаза, — Вы проиграете и обречете себя на смерть. Ваша "синяя" революция закончится на виселице и публичной казни. — ...Возможно, в чем-то ты прав, но не забывай о новых последователях. Всегда найдутся те, кто вдохновится этим и восстанет вновь. И если моя смерть необходима для появления более сильного лидера, то я приму это. Цель оправдает средства. — Я не позволю, — мужчина хмыкает и неосознанно проводит ладонью по линии переплетения вен на щеке, — Я не побоюсь этого слова. Я люблю тебя, mon mignon rebelle. Ты знаешь это. И именно поэтому единственный, кто останется из вас живым — это ты. — Нет, Джозеф, — радужки Эзопа становятся блеклыми, а темные шрамы около рта стягиваются в неровную полоску, — Если бы ты любил меня, то ты должен был убить себя еще в начале августа. В тот день, когда мы встали на разные пути и были слишком упрямы друг для друга, – Карл вяло повёл плечами и медленно встал с мягкой обивки дивана. — А ты хотел бы, чтобы я это сделал? Эзоп? — голубые глаза быстро взметнулись к лицу возлюбленного, внимательно осматривая представленные черты лица. Тишина начала становиться оглушающей. Джозеф теперь уже спокойно обводил взглядом серые стены около лоджии, украшенные различными картинами с приватных аукционов, Карл же в свою очередь нерешительно смотрел на него, не решаясь отвести тревожащихся глаз от аристократа, который отвечал только бесконечно усталым взглядом. — Нет. Я бы не хотел, — его голос звучал странно. Но не смотря на дрожания тембра, юноша отвечал честно; его глаза не умели врать ему. Дезолнье хрипло усмехнулся и убрал медовую прядь, тянущуюся ветвистой лозой к груди. Гнетущая тишина вновь воцарилась в ныне тоскливой гостинной комнате, которая прерывалась лишь угрожающим гулом с дождливой улицы. Тиканье антикварных часов вернуло юноше осязаемость времени, и он был не в силах уйти от этого прикосновения. — Прощай, Джозеф, — голос звучал в лад с мрачною торжественностью. — До скорой встречи, chéri, — он бледно мерцает, а мягкий тихий голос стал неожиданно приглушенным, будто бы скорым обещанием. До скорой встречи...

***