Цзян Чэну снится...

      Цзян Чэну снится, что у него был брат.       Солнечный мальчишка, ведущий себя, словно последний деревенский полоумный дурачок, подходил к нелюдимому и грубоватому наследнику клана Цзян, прижимался плечом к плечу, в глаза заглядывал и хохотал громко, запрокинув голову и рассыпая ворох косматых волос. Он таскал друга и брата везде следом за собой, заставляя тоже влипать во всякие истории, он одним своим хитрым оскалом умел очаровать целый город, он владел мечом, словно спустившийся с небес бог войны, и был ласков со своими близкими, будто само олицетворение хранителя семейных уз. Он рассказывал весёлые и невероятные истории, приправляя их такими подробностями и словесными оборотами, что даже хмурый Цзян Чэн не мог удержаться и хохотал вместе с ним. Он с щемящей любовью и нежностью глядел на Цзян Яньли, сестру Цзян Чэна, беспрекословно слушался её, самовольно преклонял пред ней колени, чего больше ни перед кем никогда не делал, клал голову ей на руки и трепетно целовал тонкие девичьи пальцы да ладони, словно знал, что… девушке действительно это нужно было. Он молча сносил побои от матушки Цзян Чэна, стойко терпел все жестокие удары кнута, от которых кто другой давно бы без чувств шлёпнулся, а после, когда наказание заканчивалось, широко улыбался и скакал дальше. О том, что ему больно, говорили только какие-то неловкие движения да порой закушенные почти до крови губы, да и всё.       Тот Цзян Чэн, что из сна, часто, уподобляясь собственной матери, винил брата во всех своих бедах, но в глубине души прекрасно понимал, что тот не виноват в большинстве случаев, но всё же он с обвинениями соглашался, не противился взваленным на плечи чужим грехам.       Но однажды даже во сне счастье кончается.       Цзян Чэну снится объятая пламенем родная Пристань Лотоса, падающие, словно бутоны лотосов на поломанных стеблях, родители, множество трупов и кровь, кровь, кровь, всюду и везде одна лишь кровь. Ему снится полупустой надзорный пост в Илине, ему снится обеспокоенное лицо вэньской целительницы, испуганное лицо сестры и решительное — брата. Ему снится боль и внезапно вновь загоревшийся костёр на месте потухнувших углей, костёр, весело потрескивающий там, где-то глубоко внутри. Ему снится беспощадная война, ему снится страх за исчезнувшего брата, ему снится череда наполненных горем лет… и то, как он своими руками рвёт в клочья жизнь брата, как замахивается мечом над ним, и без того обречённым на гибель, стоящим на краю бездонной пропасти. Снится растворяющееся в тумане и дыме чёрное ханьфу и не исчезающая грустная улыбка на вечно смеющемся лице. Ему снится своя и чужая скорбь, ненависть, спрятанная под благородным белоснежным ханьфу одного высокомерного гусуланьского Нефрита, ему снится…       Цзян Чэн рывком просыпается, поднимая чугунную голову от заваленного совершенно не важными бумагами стола и растерянно глядит на сидящего подле помощника. Тот холоден и строг, как всегда, внимательно вчитывается в вязь написанных чьей-то рукой иероглифов и даже не вздрагивает, когда Глава клана хлопает могучей рукой по столу.       — Сколько я спал? — хрипит Цзян Чэн, похрустывая затёкший шеей. — Ты, вообще-то, мог бы и разбудить.       Солнце за окном, которое он помнил ярко сияющим почти в зените, теперь уже клонится к закату, готовясь покинуть небосвод и погрузить мир в волшебный сон.       — Не велено было, господин Цзян, — пожимает тот плечами, облачёнными в тёмно-фиолетовое ханьфу, похожее на орденскую форму, но всё же иное — госпожа Юй ещё в детстве запретила ему когда-либо надевать одежды обычных адептов, и он с тех пор беспрекословно следует её приказу. — А спали Вы часа три, не больше.       Голос у него холодный, равнодушный. Договорив, помощник вновь опускает глаза на бумаги и обращает на своего недовольного главу внимания меньше, чем обратил бы на букашку, ползущую по столу. Цзян Чэн чувствует, как закипает внутри недовольство, почти гнев. Как же бесит его это непрошибаемо спокойная морда, это ко всему, в первую очередь к своему господину, равнодушие, эта холодность, эта строгость и исполнительность. Цзян Чэн смотрит в это лицо, заглядывает в эти глаза, что во сне лучились озорством и радостью жизни, сверкали, будто прошитые молниями грозовые облака, а наяву они лишь будто ровная поверхность грязно-серого пруда.       — Почему Вы так смотрите на меня, господин Цзян? — холодно спрашивает помощник и наклоняет голову к плечу, но даже этот жест какой-то… бессмысленный, нечеловеческий.       — Да что с тобой не так, чёртов ты Вэй Усянь?! — не выдерживает тот, вскакивает и выходит из покоев прочь, бредёт запутанными дорожками да галереями, чтобы уйти как можно дальше, выкинуть из головы ненавидимого помощника, а потому не видит, как тот, провожая собственного главу загоревшимися ехидством глазами, презрительно усмехается и с холодом в голосе шепчет:       — Ты ведь сам хотел, чтобы я стал таким, чтобы посерьёзнел и перестал дурачиться. Что ж теперь тебя не устраивает?       Отец Цзян Чэна привёл этого мальчишку, когда самому наследнику было около семи лет. Найденный сиротка поначалу шалил, вёл себя, как любые нормальные дети, только собак до ужаса боялся, а потом почему-то пропал на недельку. А когда появился в поле зрения Цзян Чэна вновь, был уже словно совсем другим человеком. Не улыбался больше, не шутил, не бегал и не смеялся, а с каким-то странным и неестественным холодом в глазах исполнял любое приказание, вёл себя так, что даже придирчивой госпоже Юй не на что было ругаться. Вот только всё так же, даже ещё сильнее, боялся собак, старался не оставаться надолго в комнате, где находилась жена главы клана и надёжно прятал под рукавами да штанинами запястья и щиколотки, даже не купался вместе со всеми, не желая раздеваться.       На обучении в Гусу Лань, куда Вэй Усянь был послан вместе с наследником клана, он вёл себя так, что мог бы сравниться по холодности и равнодушию с Лань Ванцзи, но тот, вопреки предположениям некоторых, что они могли бы сдружиться, косился на второго ученика Юньмэн Цзян с подозрением и едва сдерживаемым гневом, будто тот почему-то не оправдал его ожиданий. А спустя полгода… Спустя полгода что-то произошло, что-то изменилось, и до конца обучения эти двое действительно ходили вместе, не разлучаясь в течение дня ни на миг. Прошли плечом к плечу войну с Вэнями, вместе, в два меча отрубили Вэнь Жоханю буйную голову, и тогда Цзян Чэн впервые за много лет увидел улыбку отцова воспитанника — Вэй Усянь ухмылялся презрительно и злобно, с ненавистью, глядя на истекающее кровью тело врага, а потом с ласковой усмешкой взглянул на Лань Ванцзи, и куда-то они вдвоём исчезли.       После победы над жутким врагом, после всех пиров да праздничных охот, после защиты без вины обижаемых военнопленных Вэй Усянь наконец вернулся на своё законное место — чуть позади и правее за плечом своего господина, сына своего благодетеля, вот только… Неохота какая-то в нём появилась, леность, будто не желает он этого всего делать, будто помышляет Цзян Чэна покинуть, оставить восстанавливающуюся Пристань Лотоса на одних его плечах. Тошно от этого было Цзян Чэну, и чаще снились ему сны о неслучившемся в этой жизни братстве.       Цзян Чэн идёт, тяжело гремя сапогами по доскам любимой резиденции, направляется в собственные покои, надеясь хоть там найти отвлечение от мыслей о несносном помощнике, а тот покидает тоже из зал, выходит на ближайший пирс, облокачивается на перила и задумчиво глядит на спокойную, будто шёлковую водную гладь.       — Не нужен я ему, — горько шепчет он себе под нос. — Такой, какой я есть, ему ненавистен, а такой, каким меня хотел видеть, ему противен. Что же не так?       — Это с ним всё не так, — отзывается уверенный голос, и от стены отделяется тёмная тень.       — Здравствуй, Лань Чжань, — нисколько не удивившись, Вэй Усянь оборачивается и наблюдает, как медленно Лань Ванцзи снимает с головы капюшон непривычных ему чёрных одежд.       — Мгм, — кивает тот, подходит, кладёт увесистые руки на чужие плечи, предплечьем одной подпирая затылок, и по-хозяйски, по-свойски тянется к губам, оставляя на них мягкий приветственный поцелуй. — Пойдём со мной, — в который раз уговаривает он, отстранившись, и заглядывает в глаза. — Он сам пусть с делами разбирается.       Вэй Усянь молчит и только дышит тяжело, переводя взгляд с покатых крыш того, что всю сознательную жизнь считал домом, на родное лицо. Что выбрать? Дом, в котором его за равного так и не признали — ведь Цзян Чэн так и не позволил ему носить орденские одежды, — или мягкую, влюблённую улыбку Лань Чжаня и его граничащую с безумным обожанием любовь?       — Хорошо, — наконец решается Вэй Усянь и жмётся к возлюбленному ближе. — Я пойду с тобой куда угодно.       — Сердце радуется при виде тебе, — шепчет Лань Ванцзи слова их самого первого признания, шепчет ему в волосы, обжигая дыханием ухо.       — Люблю только тебя, — отвечает Вэй Усянь и тянется к ножнам меча, чтобы прямо сейчас покинуть бесприютный, вмиг переставший казаться родным Юньмэн. Вещи он давно все нужные собрал — да их и не очень много было — и сложил в мешочек-цанькунь. Здесь его ничто не держит.

Цзян Чэну снится, что у него был брат…