Скверна

«Мы созданы Господом, чтобы очищать землю свою от скверны». Жёлтые глаза смотрят в самую душу — ненасытные, обжигающие. Сынмин спокоен, пусть сердце и заходится беспокойной дробью, но это всего лишь тело. Рука, направляющая револьвер в чужую голову, не дрожит, помыслы чисты, «во славу твою, Боже, да будет убит всякий, продавший душу свою тьме». — Стреляй. Тихо. Вокруг на километры — недострои, которые забросили уже с десяток лет, и редко кто бывает здесь. Либо подростки, которым вечно лишь бы шляться где-то, либо бездомные, либо вот такие, как они — дуэт охотника и твари. Шаг навстречу, и Сынмин выполняет чужую волю — без сантиментов, ощущая, как замедляются шестерёнки времени. Он видит, что оборотень играючи уворачивается от пули и в пару стремительных шагов преодолевает расстояние между ними. Охотник не успевает сделать очередной выстрел, а его уже валят на доски. Револьвер выскальзывает из стиснутой чужой рукой кисти, затылок ударяется о деревяшку, запястья вжимают в пол, и тут же механизм времени возвращается к привычному потоку. Самодовольная усмешка на чужих губах не раздражает («Господи, прости сына Твоего»), потому что Сынмин уверен: очень скоро она застынет навечно, а после тело монстра предадут огню. — Почему бы тебе не играть со мной на равных, охотник Ким? Хёнджин — богохульственная тварь носит вполне человеческое имя — шумно втягивает воздух у основания шеи, тут же выдыхая щекочущую теплоту, от которой кожа покрывается мурашками. — В твоих глазах столько огня, — продолжает, едва касаясь клыками горла. Сынмину не страшно, он не огорчён и не злится на свой провал — это всего лишь данность, испытание Божие во славу Его. И щекочущее чувство, пробирающееся под кожу и наливающееся огнём, не более чем плотское желание. Сынмин способен справиться. — Может, отдашься ему? — шепчет тварь в самое ухо, прекрасно осознавая свои действия. — Или мне? «Господь помилует каждого, кто примет Его и отдаст себя во славу Его». — Я убью тебя. — Как самонадеянно. Губы Хёнджина касаются лба охотника. Сынмин напрягается, выжидая момент, но тварь резко поднимает голову. — Это за тобой! — щерится, резко вскакивает и оставляет Сынмина валяться на полу. Выстрел не приносит оборотню проблем: тот просто выпрыгивает в окно, скрываясь среди листвы. Стремительно, и вряд ли скажешь, что пару мгновений назад он прижимал охотника к полу. — Блядь! Сынмин поднимается, растирая запястья. Он не хочет смотреть в глаза Чанбину: вот кто точно умеет бесить только своим видом. Мог бы мимо пройти, вообще в лес свалить. — Похоже, я помешал вашим свадебным игрищам, а, Минни? — Замолчи. Сынмин подбирает револьвер, а Чанбин тем временем стоит рядом, сверля взглядом: Ким его кожей чует. Аж зудеть начинает. — Не заставляй меня однажды убить тебя, — слышит он и всё-таки поднимает голову. Глаза в глаза — Сынмин ненавидит ощущение уязвимости, зубы чешутся глотку перегрызть тому, кто заставляет его чувствовать подобное. — Не дождёшься.

***

Сынмин открывает дверь и ошарашенно застывает, разглядывая обвившие поясницу голые ноги. Взгляд потихоньку обследует прилегающее. По тату на обнажённой спине угадывает своего соседа, по мяукающим постанываниям и синему лаку на ногтях — недавно прибившегося в их общину котолака. Так проходят минуты. Первым Сынмина замечает Минхо, который неожиданно хитро подмигивает, прикусывая кожу на плече Джисона. — На нас смотрят, — мурлычет он, потираясь бёдрами о чужие бока. Джисон оборачивается, и до Сынмина наконец доходит мысль о необходимости выйти и захлопнуть перед собой дверь. Лучше он зайдёт к Чанбину на пару чашек чая. Желательно, с чем покрепче, чтобы восстановить потрескавшееся мироздание лицезрением пусть и раздражающего, но такого знакомого лица.

***

— Ты чертова неприятность, и на этот раз не уйдёшь от меня. Сынмин говорит это вполголоса: знает, что его услышат. Вечерние сумерки, лес за городской чертой, сверчки, шорохи — всё как в классических ужастиках, где герои становятся жертвами. Какой сюжет подберёт судьба на этот раз? — Не будь таким эгоистичным, охотник Ким, — шепчет подступающая темнота. — Меня хватит на всех, на тебя особенно. «Господь дарует очищение отречённым от дьявольской сути своей». Сынмин не умеет молиться, но знает, что Бог всегда рядом. Он здесь, ступает его ногами, говорит его ртом, слушает его ушами. Они связаны. Свет рассеет тьму, зажжёт свечи надежды в чужих душах. Истребит скверну. — Ты не убежишь от того, кто ты есть, охотник Ким. Игра в прятки, где Сынмин полагается на своё чутье. И на Бога. Сжимает в пальцах крест, ступает осторожно. — Так жаждешь меня убить, что каждый раз промахиваешься? Сынмин хочет съязвить, припомнить ему тот раз месяц назад, когда пуля прошила Хёнджину лодыжку. Но молчит. И всё же… Всё же что будет, если убить эту тварь? Шум за спиной, резкий поворот, выстрел. — Ты определённо любишь меня, охотник Ким! И смех, отзывающийся колокольчиками в груди. Сынмин прикрывает глаза. «Что это, Господи? Очередное испытание Твое?» Сынмин выдыхает, ощущая, как тяжело бьётся сердце — в самое горло.

***

— Он играется с тобой, а ты ему потакаешь. Джисон крутится перед зеркалом в небольшой квартире, которую снимают на двоих. Старается выглядеть круто, но, на взгляд Сынмина, эта полурасстёгнутая рубашка с ананасами делает его бо́льшим придурком, чем тот есть на самом деле. Зато Джисон не бесит, как Чанбин, и не лезет в чужие дела. До определённого момента, чтоб его. — У тебя расцарапаны плечи, — в отместку примечает Сынмин. — Следи за собой и своим котом. Если отец Александр узнает, что ты спишь с оборотнем… — Минхо отрёкся от своего клана, а ещё он исправно посещает церковь! — И фыркает на иконы, а ещё никогда не бывает на самих службах. — Ему сложно! Джисон влюблён, этот безумный дурак, который пристрелить готов ради своего ненаглядного, если потребуется. Интересно, кого бы он выбрал, если бы на одной стороне оказался отец Александр, а на другой — его ненаглядный Минхо? Кажется, Ким знает ответ. — Но он остаётся оборотнем. Охотникам нельзя привязываться к таким, — жёстко произносит Сынмин. — Но к тебе же я привязался! Сынмин резко поджимает губы. Не отводит взгляд, а смотрит — выжидающе, надеясь услышать извинения. Но Джисон молчит. И это бесит. Потому что Сынмин другой, он выбрал Бога. А, значит, искоренил в себе скверну.

***

Дыхание Хёнджина обжигает. — Больно, — жалобно выдыхает он, не убирая тонких пальцев с шеи Сынмина и изредка сжимая её. — Зачем ты так? — Радуйся, что не серебро, — цедит Ким, пока в груди пылает радость вперемешку с… виной? Как глупо. — Если не убьёшь меня сейчас, следующей целью станет твоё сердце, а не нога. — Ты уже в него попал, охотник Ким. Горячие сухие губы накрывают его собственные, и становится нечем дышать. Пальцы оборотня касаются живота — слишком уязвимо, мышцы сокращаются от тревожной близости. Мурашки по спине, наливающееся внизу живота щекочущее тепло, влажные поцелуи под ухом, по шее и вниз… — Вы бы ещё потрахались тут! Сынмин ненавидит Чанбина. Который, к слову, даже не собирается стрелять, а только смеётся вслед подорвавшемуся с места Хёнджину.

***

Отец Александр оборачивается, когда нога Сынмина ступает на дощатый пол. Кажется, наставник знает про них всё и даже больше, и охотник не удивится, если тот осведомлён и про Джисона с Минхо. — Что случилось, мальчик мой? Его голос обволакивает теплом и покоем. Сынмин склоняет голову, целует протянутую руку. — Я не знаю, как мне поступить, святой отец. Я встретил оборотня, которого не могу убить. Нет, которого не хочу убивать. Прохладная ладонь ложится на голову, слегка треплет волосы. Отец Александр заменил ему отца биологического, стал ориентиром и помог обрести себя в жизни. Сынмин не может ему лгать. — Этот оборотень приносит вред? — Он… оборотень. И он пугает людей. — И всё? — А разве этого недостаточно? Пальцы поглаживают голову. Сынмин прикрывает глаза. Мир постепенно становится проще с каждым мгновением молчания наставника. — Ты же понимаешь ответ? — шёпотом. — Кажется, да. Спасибо, святой отец.

***

Горит. Ногти царапают грудь, Сынмин с трудом втягивает в лёгкие воздух — с каждым вдохом всё тяжелее. Металл вошёл слишком глубоко, он не успеет, он умрёт, погибнет, так и не выполнив… — Думал, я не учую скверну в твоей крови? Пришлый. Сынмин даже не думал, что незнакомый мужчина, спрашивающий, как пройти к главной площади, окажется охотником: Ким привык, что они здесь все свои. Сынмин просто шёл по следу Хёнджина — в очередной раз. Кто же знал, что поймают его самого? Ким рычит, ощущая, как удлиняются когти, как клыки царапают губы. «Господь не оставит сына своего». Сейчас, ещё немного — чужое наслаждение агонией, а после контрольный в голову всё тем же серебром. И никакого больше Ким Сынмина с его верой. А будет ли скучать Хёнджин?.. — Что, блядь, здесь происходит? Крик Чанбина возвращает ясность разуму — яркая вспышка, пока тело трясёт в горячке и бессилии. А после — поглощающая всё тьма. Сынмин успевает услышать выстрелы — ещё и ещё, успевает услышать крик — не разобрать, чей. Все однажды станут прахом. — Эй, охотник Ким, ты что, вздумал оставить меня? — искрой в затухающем сознании. «Спроси у Господа, и он протянет руки свои». Слова оседают выдохом на губах.

***

Отец Александр не отделяет его от остальных. Он говорит, что вера в Господа перекроет все грехи, и Сынмин ему верит. Исправно посещает занятия, как дневные, так и ночные, рьяно учится и отдаёт всего себя служению Господу. В первый раз он убивает в четырнадцать, а после мечется в горячке: монстром оказывается его отец. Но юный охотник нисколько не жалеет, что предал того смерти: если бы не эта тварь, Сынмин никогда не родился бы таким. А ещё Ким Сонвон — убийца, которым сам Сынмин не станет никогда. Он должен обрести новую суть.

***

Больно. Сынмин пытается подняться, но крепкая ладонь лёгким касанием возвращает его на подушку. — Лежи, — приказывает Джисон. — Врач приказал никуда тебя не пускать ещё неделю минимум. — Пить… Джисон уходит и возвращается со стаканом воды. Сынмин делает небольшие глотки, пока не выпивает всё. Голова кружится, а ещё тело тяжёлое, горячее. — Тебя твой оборотень притащил. Представляешь, я открываю дверь, а он тебя мне в руки суёт. Весь в кровище, я уже подумал, это он тебя так, а потом подумал, зачем это ему, если он сам тебя сюда приволок. За помощью же пришёл. Я хотел его спросить, а он сказал присмотреть за тобой и сбежал. А ночью пришёл Чанбин, сказал, он там тело прикопал, в лесу. Я не понял, о чём он… — Помолчи, — утомлённо вздыхает Сынмин. — Молчу, — кивает Джисон, присаживаясь на край кровати. Хватает его ненадолго. — Знаешь, Хёнджин хороший парень. Как Минхо, только Минхо круче. Хёнджин тебя на руках сюда тащил, представляешь? — Джисон… — Молчу. Сынмин выдыхает. Морщится от боли в груди: серебро та ещё дрянь, особенно для таких, как он. Джисон продолжает молчать, оставаясь рядом. Ким не понимает, что они все нашли такого в Хёнджине. Даже Чанбин, который на самого Сынмина вечно с подозрением смотрит. Который убил… человека? Сынмин подумает об этом после. «Прости, Господи, прегрешения наши. Сотри скверну с наших душ, позволь верить в Тебя и Тебе». — А ещё мне кажется… Но Сынмин уже не слушает: он засыпает. Во сне Хёнджин целует его под ключицей — туда, куда вошла пуля. — Ты от меня не избавишься, охотник Ким. Не в этой жизни.