инферно

— Приятно видеть, что ты наконец образумился.       Чонгук прилагает немалые усилия, чтобы не надломить тарелку вспарывающим слух скрипом ножа. Бросивший довольную фразу отец переводит взгляд на восседающего подле него мужчину, которому улыбается, и потому не замечает поджавшихся в безмолвном гневе губ омеги.       Своего младшего сына, которого они с матерью уже как три года считают единственным. — Рано или поздно он должен был понять, что ему не на что жаловаться.       Ладонь касается скулы Чонгука, убирая спавшие на лицо каштановые локоны. Его муж ласково поглаживает нежную кожу и улыбается, когда омега вынуждает себя податься навстречу и не воспротивиться касанию. Это стоит ему безмерного труда, но Чонгук улыбается своему супругу и позволяет угостить себя спелым виноградом.       От одной близости Сынхуна его мутит до бессильной злости и застеленных слезами глаз, но омега не показывает этого, подыгрывая спектаклю, который развязали его родители, лишь бы спасти его честь. Чонгук не считал, что ему нужно было спасение. Ему до сверкавших счастьем глаз и заливистого смеха хорошо было в объятиях, которых его насильно лишили, вырвав того, на ком запечатлелась внутренняя сущность, прямо из-под его ладоней.       Чонгук задавливает эти мысли и возвращает свой лишённый пылающего в груди раздражения взгляд на отца, которому натянуто улыбается.       Он слишком хорошо научился искажать свои эмоции так, как того хотели от него окружающие. Муж, родители, прислуга — все они видели лишь угождавшую им оболочку на омежьем лице. Истинная личина Чонгука прорывалась сквозь марево плутовских красок лишь в моменты постыдной слабости, когда он рвал и метал, кроша фарфор и стекло в зове имени, которое выжгли из его родословной. — Мой муж заботится обо мне, — омега устремляет спокойный, мягкий взгляд на Сынхуна и ластится к его ладони. — Я не мог бы мечтать о большем.       Лицо мамы, сидящей по ту сторону упрятанного виноградными лозами стола, становится мягче. Она переглядывается со своим не менее обрадованным словами Чонгука мужем и тянется укрытой шёлком и золотом рукой, чтобы накрыть его ладонь. Только он слишком хорошо помнит, какой прожигающей яростью может исказиться её лицо. Как испепеляюще в одночасье могут окраситься отвращением её по обыкновению добрые глаза. Чонгук не ведётся на явственное довольство его покладистостью, что долгожданно пришла на смену сверкавшим смертельным ядом шипам.       Он попросту устал. Выпускать их, противиться и рваться из той клетки, в которую Чонгука заперли три года тому назад, разодрав заживо его душу и подчинив сущность другому.       Оставленная на шее метка липким зудом затапливает тело, но Чонгук даже не может укрыть её от глаз. Как своих, так и родительских. Сынхун пробегается по ней касанием пальцев, прежде чем всё-таки отстраниться, и омега беззвучно выдыхает, борясь с желанием зажаться и спрятаться от цепко наблюдающих за ним взглядов.       Его обнажённые туникой плечи открывают просвет на оставленное на его надломившейся сущности клеймо, однако Сынхун обличён в закрытое одеяние. Лишь бы скрыть то, что его супруг так и не поставил ему метку в ответ.       Чонгук за проведённые в тисках принудительного брака годы смирился со многим, чему яростно воспротивился, когда только услышал о неотложных планах родителей выдать его замуж. Однако окончательно связать себя с навязанным ему без шанса на отторжение альфой он не смог. От одной мысли об этом внутренняя сущность вставала на дыбы и скалилась, несогласно скуля.       Она не признала бы никого, кроме альфы, которому Чонгук уже давно вверил свою душу. Не приняла бы ничто, за исключением аромата пряного терпкого вина и лукавых тёмных глаз, по которым омега плачет ночами, задыхаясь от дробящей на мелкие осколки тоски. Даже в разлуке, окончание которой становилось всё менее вероятным с каждым проведённым в сокрушительной неизвестности годом.       Вопреки всему, Чонгук поддался, укротил свои бывало затягивавшиеся на долгие дни истерики и стал таким покладистым, как от него того ждали.       Однако вверить Сынхуну своего омегу он так и не смог.       Не сомневается, что не сможет никогда. — Спасибо за приглашение.       Отец Чонгука обращается к ним, когда Сынхун приглашает родителей своего супруга прогуляться вдоль надламывающихся от созревшего винограда кустарников. Те перешли к альфе во владение вместе с предложенной рукой Чонгука, на которого Сынхун засматривался слишком давно. Которого он взял в мужья вопреки осквернённости, что оставили на теле омеги добравшиеся до его невинности раньше ладони.       Не согласись Чонгук на брак, он был бы изгнан из семьи вслед за некогда горячо любимым и гордо носившим их родовое имя старшим сыном.       Одна лишь мысль о нём сдавливает истерзанное сердце, которое тот забрал, оставив его одного зализывать вспоротые вскрытой тайной раны. Заживлять ожоги стыда и разочарования, оставленные прежде смотревшими лишь с нежностью и гордостью глазами матери и отца.       Тэхён забрал с собой окровавленный орган, который расписал своим именем, всадив лезвие так глубоко, что оставленный им отпечаток омега не может и не хочет стирать.       Чонгук помнит каждый их поцелуй, укрытый арками поместья и густыми виноградными листьями. Помнит бархат его голоса, властного и непреклонного со всеми и нежного — с ним. Помнит иступляющие ласки ладоней и чувственных губ, к которым так ломко просилось его искушённое запретной страстью тело.       Он иссыхал без них, и сейчас омега может лишь выдавить на уголки губ смиренную улыбку, которая не находит отклика в потухших в ночь три года назад глазах. — Мы всегда рады видеть вас, — отвечает мужчине Сынхун и привлекает Чонгука к себе за талию, когда они останавливаются у колесницы прибывших в гости родителей юноши.       Отец Чонгука прощается с альфой, обмениваясь парой кротких слов и договариваясь наведаться в обозримом будущем. Чонгук же в это время высвобождается из хватки своего супруга, но не успевает отпрянуть, как к нему подходит накинувшая дорожную мантию мама. Он даже не может промолвить и слова, встречая её лишённый горевшего ещё в прошлую их встречу разочарования взгляд, как женщина привлекает его в объятия. — Я верила, что мой сын ко мне вернётся, — шепчет мама с мягкой дрожью в голосе и прижимает его ближе, утыкаясь окрашенными губами в омежий висок. — Ты поступил правильно, лепесток.       В груди болезненно сдавливает от ласкового обращения, но Чонгук перекрывает подобравшееся к векам солоноватое пекло слёз. Он прячет влажно сверкающие глаза, когда мама отстраняется и садится в колесницу вместе со своим мужем, и устремляет взгляд им вслед, только когда лошади под свист кучера трогаются с места.       Белые акации горчат, как бы омега ни старался обуздать свой чутко отзывающийся на внутренний переполох запах. Сынхун замечает, когда морщится на следующем вдохе, но это не мешает ему поддеть аккуратный подбородок и привлечь омегу для поцелуя.       Чонгук отстраняется до того, как мужчина может попытаться углубить поцелуй, и высвобождается из цепкой хватки. Заполошно он одёргивает задравшуюся тунику и выпутывается из обвивших талию рук, которые напоминают ему прутья позолоченной клетки. Он, подобно загнанной птице, взмахивает оборванными крыльями и бьётся, рвётся на свободу, которая приходит к нему мимолётным благословением, стоит за спиной омеги закрыться двери его спальни.       Они спят по отдельности, спали с самого начала. Только это всё равно не мешает Сынхуну находить дорогу в покои своего супруга, который его там совсем не ждёт.       Распустивший заколотые золотом волосы омега вздрагивает, когда ладони ложатся на его укрытые льняной туникой бёдра. Тело берёт озноб, и веки предательски увлажняются, когда он встречает взгляд Сынхуна в отражении зеркала. Поддевая мягкие локоны, альфа убирает их с инстинктивно поджавшегося плеча и касается губами своей метки, не отрывая глаз от устремлённых на него бусин, сверкающих при разожжённых прислугой свечах.       Это должно приносить удовольствие, негу трепетного спокойствия и любви. Однако всё, что Чонгук чувствует, — это отвращение и глухую злость, что не иссякла в нём вопреки маске смирения, как влитой вписавшейся на его лицо.       Он уворачивается от поцелуя, когда ладони альфы вынуждают его обернуться и столкнуться лицом к лицу с его разыгравшейся страстью. Того, однако, не коробит его уклончивость. Сынхун упускает губы омеги и приникает к его обнажившейся шее, усыпая ту поцелуями, влажными и рьяными, словно он сгорал от нетерпения прикоснуться к Чонгуку весь вечер.       Наверняка ему приглянулась столь не свойственная омеге покорность, на продолжение которой он надеялся и в уединении. Что Чонгук и вправду образумился, перестав сопротивляться тому, в чём у него не было права голоса. Только этот фасад рушится вслед за скользнувшими под тунику ладонями, от одного касания которых омеге хочется выть раненым, загнанным в угол зверем.       Близость с Сынхуном ему отвратительна, но он знает, что лучше поддаться, чем оказать сопротивление. Было, проходили. Чонгук лучше пойдёт альфе навстречу сейчас и даст ему то, чего тот хочет, чем будет терпеть его нападки и срывать голос оглушительными ссорами, порождёнными ненавистью и неудовлетворением.       В конце концов, это его супружеский долг. Даже если под венец омега пошёл против своей воли.       Спина Чонгука встречается с прохладными простынями, когда Сынхун толкает омегу на постель и облизывает взглядом, пылающим возбуждением. Он стягивает верх и отбрасывает ткань на пол спальни, в которую вторгся вопреки возводимым пред ним замкам, и Чонгук борется с желанием отползти как можно дальше, вцепляясь пальцами в постель и задавливая подкативший к горлу комок щемящих слёз.       Возможно, в другой жизни, при любых других обстоятельствах Чонгук бы и смог испытывать к нему что-то светлое. Любовь, на которую полагались в браке, а не отторжение, что не так давно сменилось принятием своей участи. Однако они здесь, повязнувшие в петлях супружества, которого хотели не так, и переписывать их историю уже поздно.       Сынхун хотел нежного, ласкового, непорочного омегу, а Чонгук...       Чонгук хотел того, о ком его заклинали не сметь даже думать, прежде чем столкнуть его с края пропасти в беспросветную мглу. Она же гребнями слёз печёт под веками, когда альфа подминает его под себя, усыпая молочную кожу поцелуями вперемешку с ожогами своих жадных ладоней.       Он задерживает дыхание и зарывается в подушку, стискивая её до побеления пальцев, лишь бы не слышать заполнившие его покои удушающие феромоны. Слишком горькие, слишком терпкие и давящие на внутреннего омегу, который отторгает Сынхуна всем своим существом, в то время как Чонгук позволяет стянуть с себя остатки одеяния, обнажая своё тело марающим оголившуюся кожу глазам.       Его запах всё ещё горчит, несомненно вяжет на языке, которым альфа обегает следы собственных клыков, проталкивая колено между омежьими бёдрами. Чонгук подавляет всхлип и инстинктивное сопротивление и подпускает своего мужа ближе, позволяет раскрыть себя и отворачивается, лишь бы не видеть его над собой.       Если достаточно постараться, то он может представить, что слуха касается пряность выдержанного вина. Что его пленёно вбирает пара глаз темнее самой ночи, в которой они с его альфой находили друг друга, сталкиваясь изголодавшимися телами под покровом звёзд, предначертавших их друг другу.       Только голос, совсем не похожий на так нежно любимый им баритон, прокрадывается сквозь гулко стучащее в ушах сердце и перекрывает любые попытки представить, что Чонгук сейчас растекается в желанных ему руках.       Сладостное забытье сменяется оглушающей явью, в которой Сынхун сплёвывает на свои пальцы, распределяя влагу по промежности взамен смазки, которой у омеги никогда не бывает достаточно. В кои-то веки он умалчивает об этом и накрывает собой своего супруга, наклоняясь к нему за поцелуем. Вздрагивая, Чонгук уворачивается от очередной попытки сплести их губы, чем вынуждает альфу всадить клыки, едва не надорвав кожу, в подставившееся уязвимо горло. Из него рвётся ломаный всхлип, когда Сынхун проталкивает пальцы в теплящуюся узость, удерживая его бёдра раскрытыми для себя.       Чонгуку правда думалось, что он сможет сделать это: впустить альфу в своё тело и сердце, если приложит на то достаточно усилий. Однако шумное дыхание, удушливые объятия и неприятное чувство растяжки, которой противится каждая клеточка его тела, крошат это увещевание подчистую.       Ладонь накрывает его горло, задевая обезобразившую сливочную кожу метку, и Чонгук испускает первый свой стон от воспоминания, которое приносит это касание.       Тэхён всегда зажимал ему рот, оставляя бессвязно мычать и содрогаться в своих пылких объятиях, потому что они не могли быть услышанными. Омега чувствовал себя таким бессильным во властной хватке, что мог лишь сжиматься на заполнявшем его венистом члене и изгибаться навстречу сильным толчкам, которым не хотел видеть конца. — Ты должен быть тише, лепесток, — шептал Тэхён ему на ухо и улыбался, хищно наблюдая за тем, как закатывались глаза омеги от безжалостно сладкой пытки, которой его подвергал любимый брат. — Когда-нибудь я увезу тебя туда, где ты сможешь срывать голос от того, как тебе хорошо. Но сейчас нам нужно быть осторожнее, иначе я остановлюсь.       Остановка казалась мукой более жестокой, чем невозможность стонать поселившееся на корне языка имя в голос. Чонгук на рокочущее наставление рьяно кивал и поддавался завлекавшему шёпоту, что мог распалить его одним лишь словом.       Смазка обильно сочится и пачкает простыню, нитями натягиваясь до запястья при очередном слишком грубом и вторгающемся движении. Сынхун чувствует это, вдыхает распустившийся сладостью запах омеги и врезается взглядом в его зажмуренные глаза, догадываясь о причине вспыхнувшего запоздало возбуждения. — Представляешь его, да? — шипение альфы обжигает кожу, посылая по ней колючие мурашки. Чонгук всхлипывает от болезненности чужой хватки, но вырваться из её тисков не может, когда Сынхун вдавливает пальцы в его челюсть и наклоняется ближе, предупреждающе рыча: — Не смей думать о нём. Он никогда тебя не получит.       Омега содрогается в беззвучном плаче, принимая ещё один грубый толчок и жмуря веки, лишь бы удержать скопившуюся в уголках влагу. Его муж упускает всю свою нежность, разыгравшуюся на возведённой Чонгуком сцене к приезду семьи, и вбивается резче, до жгущего шлепка, который хочется вытолкнуть из головы.       Слёзы теряются в скомканной наволочке, в которой омега прячется, напрасно надеясь, что это поможет. Он чувствует каждое касание чужих рук до своей кожи, чувствует липкий, искрящий злостным раздражением взгляд, но не может заставить себя встретить его.       Их глаза сталкиваются, только когда ладони и тяжесть тела покидают Чонгука, оставляя за собой вязкую пустоту. Он непонимающе хмурится, отталкивая окатившую уязвлённую сущность поволоку, но Сынхун отстраняется до того, как омега может попытаться привлечь его обратно. Накидывая отброшенные им в порыве притупившейся страсти вещи, он скрывает своё так и не получившее выхода возбуждение и бросает на сжавшегося Чонгука пренебрежительный взгляд.       Тот полон преследующей его по пятам эмоции, от которой у юноши не выходит укрыться, — разочарования. — Я уже даже не знаю, стоишь ли ты того.       Омега отводит затравленные влажные глаза и кутается в простыню, лишь бы укрыть как можно больше своего тела. Осквернённого непрошеными касаниями и помеченного не тем, кого его сущность жаждет, как бы Чонгук ни пытался её обуздать.       Застеленные мутной влагой глаза прослеживают альфу, скованность движений которого не сулит о концовке, которую тот предвосхищал, когда переступил порог его покоев. Чонгук стыдливо обвивает собственные плечи и сдерживает всхлип от понимания, что у него не выходит притвориться, как бы он ни старался.       Он может возвести в своём сознании сотни каменных стен, отгородиться от запятнанного неправильной любовью сердца и освободить в нём место для того, кто согласился полюбить его вопреки осквернившему омегу пороку. Вопреки запретной связи, которая была раскрыта по глупой случайности, стоило служанке пойти обходным путём до своих покоев сквозь раскинувшиеся подле стен поместья виноградники.       Слёзы тогда так же болезненно пекли щёки там, где считанные мгновения до поражённого девичьего вскрика теплились поцелуи. Звеневшие в ушах проклятья отца и истерика мамы оглушили не меньше, чем дребезжащее молчание, которое оставляет громкий хлопок закрывшейся за альфой двери.       Удаляющиеся шаги закупоривают в осознании, что Чонгук в который раз оттолкнул того, кто готов был принять его и полюбить, несмотря ни на что. Его разрывает от желания податься следом и извиниться, упасть на колени и взмолиться о прощении. Только бы ощутить хоть каплю той нежности, которую он упустил в день, когда родители отреклись от старшего сына и изгнали, наказав даже не думать возвращаться. Иначе тогда альфа уже не сможет уйти живым.       Чонгук сжимается на краю постели и задавливает влажный всхлип. Его пальцы переплетаются, и он прижимает сцепленные руки к содрогающейся груди, чтобы сжать их три раза.       Я люблю тебя, разбивается об удушающую тишину исписанных мукой покоев. Уже который раз его признание не находит отклика в глазах, которые сверкали ярче восходящего у небосклона солнца, когда омега находил ладонь Тэхёна под столом за ужинами или при гостях и трижды сжимал в своей, передавая три слова, которые при посторонних не мог произнести вслух.       Они делали это так давно, столько, сколько Чонгук себя помнит. Но лишь в последние предшествовавшие изгнанию брата годы эти слова приобрели осязаемый оттенок, которого он лишился слишком скоро.       Я всё ещё люблю тебя, и меня это губит.       Чонгук засыпает с влажными трещинками слёз на щеках, где прежде сверкали лишь ямочки счастливых улыбок, и думает о том, сколько ещё времени должно пройти, чтобы истосковавшееся по Тэхёну сердце перестало так страдать.

***

      Просыпаться от голоса учтиво зовущей служанки, а не басовитой хрипотцы прямо на ушко уже вошло в болезненную привычку. Чонгук отсылает девушку и сам приводит себя в порядок после очередной проведённой в слезах ночи, стараясь не смотреть на выложенное у кровати одеяние. У него всё так же оголены плечи, как у радующей глаз обёртки, что подчёркивает бугрящиеся на изгибе плеча омеги рубцы. Тот задавливает безрадостный смешок и тянется к гребню, чтобы расправить растрепавшиеся в беспокойной ночи волосы, которые Сынхун предпочитает заплетёнными в косы.       От заплаканных вспухших век не остаётся и следа к тому моменту, когда Чонгук спускается к завтраку.       Он садится слева от главы стола, где восседает дожидавшийся его прибытия альфа. Сынхун посылает ему улыбку, и, пусть она не отличается искрящей искренностью, Чонгук заставляет себя улыбнуться в ответ.       В который раз они с восходом солнца разыгрывают счастливую семью так, словно и не было ссор, драк и истерик, что часто становились непрошенными гостями белокаменных стен.       Те со дня венчания стали свидетелями многого.       Первые недели омега провёл в отрицании, запершись в своих покоях и проклиная любого, кто смел заявиться на его пороге. Голод казался пустым лепетом в сравнении с агонией в сердце, что надломилось пополам, стоило любимым глазам в последний раз пересечься с его, прежде чем их разлучили дубовыми воротами родового поместья. Наперекор сокрушительным рыданиям Чонгука, вырывавшегося из оцепивших его крепко рук, и взыванию к имени, которое ему запретили произносить.       Тэхён запятнал его, говорили родители. Привлекали голову задыхавшегося от слёз омеги к груди, гладя спутанные волосы, и шептали, что всё ещё можно исправить. Ему только нужно было раскаяться и вытолкнуть брата из своих мыслей, впустив на его место того, чья любовь должна была излечить.       Однако исцеление очернённого грехопадением сердца протекало совсем не так мягко.       Ещё год замужества пролетел в непокорном нежелании видеться с Сынхуном, один взгляд на которого выворачивал Чонгука наизнанку. Он укрывался по затаённым уголкам поместья, находя утоление среди виноградных лоз, чей аромат даже близко не мог восполнить ускользнувший от него запах брата. Комната Тэхёна, располагавшаяся напротив его, после изгнания была разодрана на мелкие кусочки, пока в доме не осталось ни следа альфы. Так, словно его и не существовало вовсе. Выжженное пеплом на родовом древе имя заперло в оковах реальности, в которой в жизни Чонгука не осталось того, по кому изнывала привязанная к другому сущность.       Во второй год брака, ведомый тоской, он ослабил вцепившиеся в запертые им щеколды пальцы. Омега позволил своему мужу ступить ближе в стремлении возместить ту любовь, которую так жестоко вырвали из его нежных рук. Сынхун воспользовался долгожданно распахнувшейся лазейкой и протолкнул себя в искровавленные ладони так стремительно, что Чонгук не успел опомниться, как оказался под альфой, которого прежде отторгнул бесчисленное количество раз.       Поначалу тот был нежным. Сынхун ухаживал за ним так, словно они только присматривались друг к другу. Он купал омегу в подарках, не давил и следовал каждому его слову, сменявшему робкую инициативу на истерики и бранящие требования скрыться с глаз долой.       Однако терпение альфы иссякло быстрее, чем его супруг мог даже ожидать. Сынхуну надоело подстраиваться под капризы вечно терзавшегося думами Чонгука. Неисцелимая печаль проступала на его ресницах алмазами, в которые альфа юношу выряжал в надежде застелить трещины на фарфоровом лице их бликами, и Сынхуну стало мало.       Услышать сквозь запертую дверь, как омега в терниях течки стонал имя Тэхёна, стало последней каплей. После неё всё полилось через край: ругань, от которой по углам дома пряталась прислуга, разбитые вазы и следы пощёчин, ответ на одну из которых оставил на скуле омеги шрам. Сынхун в ту ночь целовал рассечённое наперсником лицо и вымаливал прощения охрипшим от криков голосом, а Чонгук глотал слёзы и принимал ласку того, кто уже не мог сделать ему больнее. Полные отвращения плевки и занесённая в нарочито вызванном бешенстве ладонь и рядом не стояли с агонией, которую омега испытал, когда Сынхун поставил ему свою метку.       Сейчас же, после стольких месяцев терзаний и ссор, Чонгук принимает своё замужество как данность. Мысли о Тэхёне, раздирающие незажившие раны сокрушительной тоской, приходят к нему каждую вторую ночь, но он научился жить с ними. Позволяет касаться себя и изредка — целовать, потому что понял, что так проще.       Его принятие, однако, не иссушает пророненные в уединении слёзы и сокровенные мысли о ласках, которым омегу подвергал родной брат.       Чонгук знает, что это неправильно, слышал, снова и снова, как грязно и бесчестно было лечь под Тэхёна и поддаться его давлению. Именно так казалось посторонним глазам. Только он был тем, кто переступил бурлившее годами напряжение и выплеснул томившуюся в груди запретную любовь ставшим первым из многих поцелуем.       В один день Чонгук попросту устал закрывать глаза на то, как старший брат отгонял от него сватовавшихся альф. Родители умилялись тому, как рьяно Тэхён оберегал расцветшего в своей юности омегу, даже не подозревав, что за этим скрывались совсем не братские помыслы. Сынхун и был одним из тех, кто пробовал ухаживать за Чонгуком, когда его сущность проявилась в распустившейся цветочной нежности. Однако стоило ему заявиться на пороге в желании взять омегу в мужья, как его ухаживаниям столь же скоропостижно пришёл конец.       Тэхён в тот вечер покинул свои покои, оставив за собой вереницу приглушенных коврами шагов, и вернулся лишь под утро. Вскрыв замок вручённым ему на оберег запасным ключом, он пробрался к Чонгуку в постель и обернул его собой, пряча избитые в мясо костяшки в мягко струившихся локонах и вжимая в себя призывно подавшееся навстречу даже во сне тело брата.       С той ночи и ноги сватовавшихся альф так и не ступило больше в их дом, а Чонгук был этому только рад. Ничто не грозилось разлучить их с Тэхёном, и он предпочитал не думать о том, как старший брат положил конец предложениям о помолвке, выбирая утопать в его пламенных руках. Вплоть до мгновения, когда их силой содрали с облаченной в шёлк кожи и оставили на ней невидимые глазу следы, которые замечал лишь Чонгук.       Как бы его муж ни пытался перекрыть их, омега помнил каждый украденный поцелуй и страстные объятия, с которыми Сынхун не мог сравниться.       Даже сейчас, глядя на него украдкой, Чонгук не испытывает ничего, кроме гулкого отрешения. — Меня пригласили в столицу.       Сынхун откладывает вилку и тянется к бокалу вина, привлекая сверкнувшие мимолётным удивлением глаза. Альфа уже наведывался в портовый город прежде, лично провожав ломившиеся лучшим их вином поставки до королевских зал. Чонгук просто не ожидал, что очередная поездка наступит так скоро. — На сколько? — интересуется он лёгким голосом, встречая наблюдающий за ним взгляд. — На неделю. Поступил крупный заказ, нужно будет его обмыть.       Значит, Сынхун задержится на столичных пирах и будет искать утоления того, чего ему не может дать его супруг.       Чонгука эта мысль даже не корёжит.       Он старается скрыть радость оттого, что будет предоставлен самому себе на всё это время. Сможет вздохнуть полной грудью, не скрываясь в своём же доме, где родился и вырос, пока Сынхун не вторгся в его жизнь.       Только его радость длится недолго. Улыбнувшийся уж слишком довольно альфа стирает с уголка губ каплю вина и крошит едва обретшее контур нетерпение в мелкие щепки, когда достаёт из кармана развёрнутое письмо.       Приглашение как для него, так и для его супруга. — Ты едешь со мной.       Изумление укрывается с едва нахмурившегося лица, стоит Чонгуку вопрошающе протянуть руку и взглянуть на письмо. Он не узнаёт адрес, не узнаёт подпись и имя, указанное внизу исчерченного золотой краской листа. Никогда прежде его не приглашали следом за заведовавшим торговлей альфой, и эти вести застигают его врасплох.       Возможность остаться без компании Сынхуна хоть на пару деньков улетучивается из-под пальцев так же стремительно, как и выскользнувшее обратно на стол письмо. — Мы отбываем сегодня вечером, — нарушает затянувшуюся тишину Сынхун и складывает приборы на опустевшей тарелке. — Будь готов к семи и упакуй свои лучшие платья. Эта поездка может нас озолотить.       Зачем тебе в этом я, хочет спросить Чонгук, но в последнее мгновение кусает свой язык. Он не дастся ублажать зазорные глаза того, кто пригласил погостить его мужа, но воспротивиться не может. К тому же это позволит выбраться из тисков прежде казавшегося самым уютным на земле поместья, что стало персонально заготовленным для него котлом.       Кроткий кивок побуждает Сынхуна расплыться в улыбке и накрыть лежащую на столе омежью ладонь. Он отстраняется слишком быстро, чтобы уловить в ней оробелую дрожь.

***

      Чонгук просыпается с рваным вдохом, суматошно втягивая заполнивший каюту аромат своей смазки. Она пачкает бёдра, нитями натягиваясь между ног, когда омега задирает спальную тунику и устремляет замутнённый взгляд туда, где с его естественной влагой мешается сперма.       Скулы горят в обрамлении его растрёпанных вьющихся волос. Чонгук касается своих щёк трясущимися ладонями и сжимает дрожащие от пробравшего оргазма бёдра, силясь отогнать морок всполошившего его тело сна.       Там его ласкали ладони жарче жгучего песка, что оседал в сандалиях, когда Тэхён увлекал его в густые виноградники и не выпускал из своих рук, пока Чонгук не иссякал бежавшими по ослабшим бёдрам дорожками горячего и вязкого. Юноша всё ещё чувствует вспышки поцелуев, мажущие по испестренным наслаждением щекам, и тяжесть тела, вдавливавшего в постель, на которой альфа его брал, погружаясь в податливое нутро и не позволяя уйти от сильных, слитных толчков.       Это было так похоже на явь, которой их в одночасье лишили, что Чонгук не желал вырываться из сладостной пелены сна, где мог закутаться в любимые объятия и никогда те не покидать.       Он едва успевает стереть следы оргазма со своего тела, когда дверь в каюту распахивается, являя уже давно бодрствующего Сынхуна. — Мы почти прибыли.       Голос альфы тревожит всё ещё гудящую ото сна голову, как и касание губ, что оставляют поцелуй на округлой щеке. Чонгук позволяет поддеть свой подбородок и подаётся мужу навстречу, испуская осевшие в его присутствии феромоны, чтобы перекрыть отголоски выплеснувшегося из него удовольствия. Пробравшийся в двери речной ил и изобилие запахов, предвещающих прибытие в столицу, скрывают цветочную сладость и оставляют Сынхуна довольным ответной лаской проснувшегося к причаливанию омеги.       Чонгук робко осматривается по сторонам, когда ступает на пристань. Повсюду раскинулись выброшенные на пирс сети, полные водорослей и свежего улова, от рыбной стойкости которого закладывает в носу. Шумные голоса перекрикивающих друг друга торговцев заполоняют слух, и омега оставляет помогающего разгружать их корабль мужа и пробирается среди снующих моряков и торговцев к прибрежному рынку.       Его глаза разбегаются от обилия цветов, будь то пестрящие вышивкой ткани или горы пахучих специй. Чонгук не замечает проходящих мимо людей и присматривается к ломящимся от товаров столам, совсем забывая про оставленного в порту супруга. Он только наклоняется, чтобы заговорить с торгующей чаем девушкой и выпытать цену, как его заведённое за спину запястье перехватывают.       Три раза его ладонь сжимают, стискивая увитые золотом пальцы, прежде чем так же стремительно отпустить.       Чонгук оборачивается так резко, что что-то болезненно пережимает в шее. Оленьи глаза шарят по заполненной площади, где так много людей, что негде яблоку упасть, но не находят ничего среди усеянных морщинами и пылью незнакомых лиц. Ладонь горит, пульсирует там, где ощутила ветреное касание, и омега прижимает её к груди, отчаянно порываясь следом за эхом, что ускользнуло прямо из-под его пальцев.       С поражённо распахнутых губ едва не срывается крик, когда его поджавшееся в трепетном неверии предплечье ухватывает грубая ладонь. — Не смей так отбиваться, — корит Сынхун и привлекает к себе подобравшееся тело, до побеления стискивая кожу. — Здесь небезопасно, ты должен держаться рядом.       Юноша хочет колко спросить, зачем же альфа привёз его с собой, если в столице ему угрожает даже лишний шаг в сторону от своего супруга. Ему удаётся удержать едкость за поджатыми губами только из оглушения, оставленного мимолётным касанием.       К тому моменту, когда они покидают шумный столичный рынок, Чонгук убеждает себя, что ему явился мираж.       Вязкое предчувствие не покидает его, даже когда они въезжают в раскинувшуюся в близости от дворца императора усадьбу. Стены цвета слоновой кости открывают просвет на отливающий бирюзовым в свете пылающего солнца водоём, в котором мелькают белые перья лебедей. У омеги дыхание захватывает, когда он ступает из колесницы и втягивает запах цветущего сада, усеянного деревьями акаций. — Быть может, я предложу ему вино из своей личной коллекции, — вслух задумывается Сынхун, когда спускается следом за своим мужем и оглядывает сверкающий роскошью двор.       Слишком завороженный усадьбой и возвышающимся в отдалении дворцом Чонгук пропускает слова альфы мимо ушей.       Каждый год вслед за бочками красного вина Сынхун поручал заготовить и цветочное, которое не продавал никому. Он закупоривал каждый бочонок сам, довольствуясь забродившей акацией, которой в недосягаемом даже в браке супруге ему было мало. Никому прежде Сынхун не предлагал опробовать её сладость, падкий в своей натуре, однако тяга озолотить карманы может перекрыть даже альфью жадность.       Из обрывисто услышанных им разговоров Чонгук знает, что они гостят у одного из приближённых императора. Об этом говорит и почтение, что сочится из его предвкушающего встречу с владельцем усадьбы супруга, который явно хочет, чтобы приём прошёл хорошо. То, как Сынхун выряжается к ужину и принуждает омегу сделать то же, вызывает на губах неверящую усмешку.       В своих мыслях Чонгук сравнивает его с павлином, за чьим пёстрым хвостом прячется уродливая, скупая алчность. Он чувствует себя выставленной напоказ собственностью, годной быть лишь усладой для соромных глаз. Даже в выделенных для них в роскошной усадьбе покоях омега не может сбросить с обнажённых платьем плеч свербящее тревогой плохое предчувствие. — Будь вежливым и улыбайся, — приказывает ему Сынхун, придирчиво расправляя заплетённые по его повиновению волосы. Омега отводит взгляд за спину своего мужа и стискивает челюсть, но ничего не говорит. Пока его подбородок не обхватывают и силой не заставляют взглянуть на поднявшего в предупреждении бровь альфу. — Если твой дрянной характер сорвёт мне сделку, ты об этом пожалеешь.       Чонгуку даже не нужно прикидывать, что за угроза таится в этих словах. Он знает все припрятанные мужем козыри, испробовал их своей же шкурой несчётное количество раз. Шрам, что мелькает прямо у сжавших его лицо пальцев, служит напоминанием, вынуждая кивнуть настолько, насколько позволяет жёсткая хватка.       Поцелуй, который Сынхун оставляет на его выпяченных губах, омега стирает шалью, прежде чем ступить за ним из гостевых покоев.       Эхо их шагов отскакивает от мраморных стен, привлекая взгляд к вывешенным вдоль позолоченных коридоров картинам. Чонгук идёт за спиной своего мужа, с предостерегающим любопытством оглядываясь по сторонам и мысля о том, чем закончится этот вечер. Ему не хочется возвращаться домой и вновь оказываться запертым с Сынхуном в четырёх стенах, однако что-то в этом особняке вызывает схожую дрожь, сковывающую по локтям и коленям.       Чонгук находит ей причину, стоит ему ступить в приёмную залу. Он замирает в дверях, стражами запахнутых за прибывшими гостями, пока Сынхун заходит внутрь, с ухмылкой замечая выставленные бокалы уже поданного к ужину вина. Он потирает руки и расправляет своё одеяние, когда направляется к повёрнутому спинкой креслу во главе стола. — Доброго вечера, господин, — учтиво молвит альфа и опускает голову в поклоне. — Вижу, Вы уже опробовали моё вино. Позвольте узнать, как Вам?       Бокал со звенящим звуком опускается на скатерть, но разбивает тишину не звон кубка, а раздавшийся спокойный голос. — Мне казалось, я уже предупреждал тебя не пытаться присвоить то, что принадлежит мне.       Проблеск лезвия застилает глаза, которые тут же затапливает алый. Его так много, он сочится вперемешку с оглушённым хрипом, когда Сынхун слепо пятится, зажимая вспоротое горло трясущимися руками. Его ошарашенный взгляд устремляется на возвышающегося над ним альфу, которого он не ждал встретить больше никогда. — Вторых шансов я не даю.       Тэхён небрежно смахивает брызнувшие на его лицо капли, наблюдая за тем, как оседает истекающий кровью Сынхун в его ногах. Эта жалкая картина не вызывает даже усмешки, и он безразлично оглядывает бледнеющее лицо и отбрасывает кинжал, прежде чем обернуться к застывшему в дверях юноше.       Чонгук смотрит на брата во все глаза, бессознательно пятясь, пока спина его не врезается в холодящий мрамор стены. Залитые алым зрачки опасно сверкают, растекаясь вязкими каплями по рубашке наступающего Тэхёна, и омега чувствует, как слабеют его колени. Выдержанное, распустившееся багряной терпкостью вино бьёт по слуху в переплетении с пролитой свежей кровью, вытесняющей из тела всё иное.       Чонгук только успевает распахнуть губы, как в них врезаются поцелуем.       Ладонь захватывает его шею, пачкая кожу горячим алым, и не позволяет осесть в окутавшей омегу хватке. Сердце загнанно колотится в горле, и из груди рвётся всполошенный всхлип, когда имя Тэхёна распускается на языке винной пряностью, которую Чонгук и не надеялся испытать вновь.       Под веками скачут вспышки, стекая туда, где альфа обвивает его тело и сталкивает их губы, вынуждая обхватить свои плечи дрожащими ладонями. Тэхён кажется изголодавшимся, комкая и марая одеяние в пролитой им же крови, и собирает стоны с податливо впустивших его губ, от которых отрывается так же яростно, как и привлёк Чонгука для поцелуя.       Рвущиеся из окровавленной глотки хрипы вытесняет сбившееся дыхание, но юноша даже не успевает позвать брата по имени. Не успевает взглянуть на его закалившееся сталью лицо, как тот задирает его отягощённую сгустившимися феромонами голову и обнажает беззащитную шею.       Чонгук содрогается, замирая пойманной слишком долго охотившимся на него хищником добычей, когда клыки альфы всаживаются в горло, прямо поверх зарубцевавшейся метки его супруга. Конвульсивно вздрагивающего на затопленном багряным ковре и испускающего последние вдохи в звенящей тишине своей расплаты. Ослабленные бёдра сталкиваются, пачкаясь сладостной влагой, пока Тэхён с грудным рычанием зализывает оставленную им метку и ловит алые капли с хрупкого обнажённого плеча. Омега опустошённо стонет, зажмуривая веки, и обвивает смуглую покатую шею, изгибаясь навстречу пробравшимся под его запятнанное одеяние рукам брата. Его не трогают мысли о давящемся своей же кровью муже, связь с которым его сущность больше не ощущает. Не после того, как Тэхён разорвал её и забрал то, что было его по праву, заклеймив уже принадлежавшего ему омегу собой. — Тэхён, — жалобным шёпотом оседает на губах, когда Чонгук вплетает пальцы в смоляные локоны и взывает к альфе всем своим существом.       Он не верит, что произносит это имя. Не верит, что касается медовой кожи, что слишком долго терзала сновидениями, только чтобы вновь обжечь его ладони своим бархатом. Это похоже на сладостный мираж, но мазнувшие по спине мурашки закупоривают в яви их близости.       Тёмные глаза с вкраплениями алого врезаются в его, когда альфа отрывается от источающей завлекающую сладость шеи. Чонгук укладывает ладони на лицо брата, подушечками пальцев оглаживая там, где режется щетина, и вбирает любимые черты, так долго тревожившие его порывавшееся к ним сердце. — Ты убил его.       Тихий голос дробит перепонки, оседая в натянутом воздухе между ними. Чонгук больше не слышит кровь поверх затопивших его взбушевавшихся феромонов. Неверие перетекает в осознание так же плавно, как и сочится вдоль бедра сбежавшая капля смазки. — Ты здесь и ты убил его, — повторяет словно умалишённый, дыша тяжелее с каждым вдохом их пьянящих спутавшихся запахов. — Он больше не дышит, Тэхён.       Накалённый взгляд скользит по его раскрасневшимся нежным скулам, вспухшим от поцелуя губам и ресницам, что отзываются дрожью, когда Тэхён поддевает спавший на лицо тёмный локон и убирает его за ушко. Омега закусывает губу, втягивая её в плен влажного рта, и, вопреки волнению и страху, подаётся ближе. Дыхание альфы замирает в горле, когда Чонгук приподнимается на носочках и собирает с уголка его губ солёную каплю, смакуя свою же кровь с тихим стоном.       Сорвавшаяся с узды страсть обрушивается на него поцелуем, и на этот раз Тэхён не позволяет ему отстраниться. Ладони проскальзывают под колени и подхватывают, вскидывая звонко ахнувшего брата и побуждая обвить бёдрами укрытую грубой тканью талию. Чонгук хватается за мощную шею и нависает над альфой, тягуче впуская его язык в рот с протяжным всхлипом, на который Тэхён отзывается скрутившим в паху стоном.       Поцелуи, жаркие и развязные, сокрушают его изнурённую долгожданными касаниями кожу, которую альфа усыпает своими метками, сжимая увлажнившиеся ягодицы и сталкивая их бёдра. Чонгук извивается в его хватке, запрокидывая голову и позволяя соскользнуть к своим увитым заплетёнными локонами плечам. Его замутнённый взгляд цепляется за осевшее подле стола тело, но и это ускользает из-под век, оставляя за собой блаженное марево, когда Тэхён перехватывает его истекающее призывной сладостью тело и оставляет последнюю их преграду за спиной.       Чонгук утыкается во вьющиеся у виска волосы, жадно втягивая родной запах, что патокой затапливает забившееся с новой силой сердце. Его сущность покорно оседает в близости к альфе, единственному, кого она когда-либо бы признала, и он не может сдержать себя, склоняясь к Тэхёну и находя его губы в поцелуе. Нежном, сквозящем трепетом и желанием оказаться ближе, как можно ближе и восполнить то, что они против своей воли упустили.       Омега несогласно всхлипывает, когда брат сдирает полотно балдахина и опускает его на постель, вынуждая его ладони упустить жар своей кожи. Он не смотрит по сторонам. Не оглядывает покои альфы в принадлежащей ему усадьбе, которую Тэхён нажил для себя под боком не знавшего его происхождения императора. Слишком заворожен Чонгук томительным взглядом, что скользит по раскинувшемуся на подушках телу и задерживается на отблесках смазки, сверкающих на сведённых бёдрах. Те увлажняются лишь сильней, пока Тэхён избавляется от одежды, местами запятнанной багровым.       Лишь больше смазки пачкает усеянную мурашками кожу от понимания, что сотворили те руки, что оглаживают и надавливают на его бёдра в это мгновение, побуждая раскрыться навстречу.       Тело Чонгука так ярко реагирует на альфу, что он задыхается от обилия распустившихся акаций. То, как хищно раздуваются ноздри Тэхёна, когда он забирается на постель, отбросив остатки одеяния, не оставляет сомнений, что дурманит она их обоих.       Чонгук просяще скулит, закусив исцелованную губу, когда устремляет взгляд со жгуче вбирающих его глаз туда, где возбуждение альфы вызывающе пачкает поджарый живот предэякулятом. Предвкушение заполняет по кончики вцепившихся в простыню пальцев, и он инстинктивно порывается сомкнуть задрожавшие бёдра. Только накрывший его собой брат не позволяет этого сделать. Коленки вжимаются в рёбра, перекрывая пути отхода вслед за предупреждающим рыком, на который Чонгук отзывается влажным всхлипом и изобилием смазки. — Ты всё так же течёшь от смущения, — грудной голос ощутимо задевает что-то внутри, пламенем растекаясь по венам. Он словно стал ниже, грубее с последней их встречи, но Чонгук млеет от хрипотцы, в которой сквозит восхищением. Поцелуи обжигают его лицо, пока альфа ненасытно вдыхает его запах и притирается к румяной скуле, стискивая изгиб льнущей ближе талии. — Всё такой же прекрасный, дьявол, как мне тебя не хватало...       Обнажая пред Тэхёном шею, юноша прогибается следом за скользнувшей под поясницу ладонью, обжигается об её мёд. Веки опускаются сами собой от рвущихся из груди Тэхёна слов, и он жмурится и стискивает скомкавшуюся ткань, когда альфа проводит клыками по чувствительной запаховой железе, вырывая из доверчиво обнажённого горла очередной всхлип.       Мешающаяся ткань струится по талии и порывисто вздымающейся в тисках рук груди, обнажая сладко изогнувшееся тело. Чонгук вздрагивает, жалобно скуля, когда Тэхён запускает ладони под его одеяние и ослабляет завязки, являя своим тёмным глазам охватившую брата дрожь. Он успевает лишь вдохнуть пряно распалённые желанием феромоны, как его грудь встречается с прохладой постели, в которую его вжимают искушающей тяжестью.       Кожа плавится, пачкая обвившие его руки, одна из которых подхватывает омегу под живот, а вторая ухватывает основание шеи. Чонгук нежно скулит и подставляется под смахнувшее волосы с плеч касание, что слишком скоро сменяется усеявшими трогательно сведённые лопатки поцелуями. Оглаживая изгиб поясницы, альфа побуждает его прогнуться сильнее и жадно тянет их сплетённые в своей распустившейся яркости запахи. Цветочная патока оседает на пальцах, стоит тем поймать её дорожки по раскрытым бёдрам и огладить чувствительную промежность, касаясь там, где Чонгук искушающе содрогается и пульсирует, утягивая в пучину его личного Ада.       Тэхён так по нему скучал.       Скучал по трепетной дрожи ресниц, обрамляющих любимые глаза, что всегда смотрели на него с неиссякаемой нежностью. Скучал по дурманящей сладости и звукам наслаждения, которые Чонгук испускал в терниях страсти, сгорая в его руках. Скучал по их разговорам, смеху омеги и любовным касаниям, загибаясь от мысли о том, что всё это могло достаться другому. Тому, кто Чонгука не заслужил и уже не заслужит в помине.       Окровавленный кинжал, оставленный им подле бездыханного тела, служит неоспоримым подтверждением, что омегу больше не заберут у него никогда.       Чонгук распахивает губы и путает пальцы в волосах брата, прижимаясь ближе, теснее, когда чувствует давление исписанных его смазкой пальцев. Они тягуче проскальзывают внутрь, раскрывая и забирая последний воздух из лёгких, когда Тэхён изводяще впускает клыки в выраженную челюсть под его дрожащий стон. — Альфа…       Чонгук откидывает голову ему на плечо и скулит, пробуя встретить проникновение и насадиться, но проваливается под сокрушающей хваткой, не оставляющей права на самовольность. Его не трогает неправильность того, что с ним творят. Не трогала тогда, не волнует ни капли сейчас, пока омега воспламеняется в ласкающих его руках и стонет имя, что столько лет украшало их родовое древо подле его собственного.       Теперь оно тягучей сладостью танцует на кончиках цепляющихся за Тэхёна как за якорь пальцев. Омега едва может сдержать желание надломить смуглую кожу лунками ногтей и пробраться под рёбра, затопить сердце брата собой так, как тот долгие годы назад сделал с ним. Он хочет Тэхёна в себе, в своём теле, своей душе и своих мыслях, и то, как рьяно альфа вбирает его и как крепко держит, не оставляет сомнений, что Чонгук в своей одержимости не один.       — Ты принадлежишь мне, лепесток, — оседает на теле вслед за запахом, которым Тэхён помечает омегу, убеждая их обоих в непреклонности своих слов. — Никому, кроме меня, слышишь?       Альфа отзывается на сбитый кивок поцелуем, закрепляя им согласие безропотно идущего на поводу его слов юноши. Он раскрывает его плавно, тягуче, ловит каждый всхлип с истерзанных им губ и оглаживает сверкающую кожу, от которой не может оторваться.       Бегущих по запястью подтёков и протяжного стона, затерявшегося в укрытии балдахина, слишком скоро становится недостаточно. Следуя за беснующимся внутренним волком, Тэхён выскальзывает из омеги и поцелуем заглушает несогласный скулёж, сменяя пальцы на давление крупной головки. Чонгук замирает в его руках, кусая губы и оборачиваясь, чтобы уткнуться носом в смуглое горло брата. Ему так хочется податься навстречу, но всё, что он может, — это принимать, когда Тэхён плавно толкается в его тело, растягивая под себя податливый узкий жар. Его ладонь оглаживает впалый живот, ловит подтёки смазки с истекающего члена и проводит по лоснящимся плечам, впуская пальцы в мягкие локоны и сжимая в кулак. — Тэхён!..       Омега бессильно следует за ним, когда Тэхён поднимается и увлекает его за собой, вжимая изогнувшуюся спину в свою широкую грудь. Пальцы слабо цепляются за покатое бедро, когда Чонгук насаживается на член до основания и опустошённо стонет, роняя голову на крепкое плечо и стискивая Тэхёна в себе до предостерегающего рыка, пламенем лизнувшего в паху. — Громче, лепесток, — урчит альфа на пунцовое ушко, затягиваясь пахучими акациями. — Так, чтобы он тебя услышал. Сделай ему посмертное одолжение, покажи, как ты стонешь, когда тебе по-настоящему хорошо.       Чонгук отчаянно мотает головой, бьётся в обвивших его руках трепыхающейся бабочкой, слезами роняя пыльцу с тонких крыльев. — Не хочу его. Только тебя, Тэхён, пожалуйста…       Давление распирающей плоти забирает рассудок, вынуждая тот бессвязной массой покинуть обессиленную голову. Смазка сочится наружу, пачкая бёдра, и порочно стекает на постель до грязных шлепков, от которых кожу усыпают мурашки. Чонгук чувственно сжимается, втягивает член глубже и закатывает глаза изнеможденно, когда чувствует вспарывающие едва переставшую кровоточить метку клыки. — Я сотру все его следы с твоего тела, — глухое рычание лавой растекается по телу, которое Тэхён терзает, ухватывая горло омеги и зализывая обновлённые следы своих клыков. — Никто другой тебя больше не коснётся. Я не позволю.       Заламывая брови, Чонгук оборачивается и ловит губы альфы в поцелуе, нуждается в том, чтобы опробовать желанное обещание на вкус. В горле саднит от стонов, сквозь которые прорывается имя альфы, которое юноша наконец может выпустить, без стеснения и страха. Не прячась по потайным углам, пестрящим стыдливыми тенями, а в голос, так сладко и громко, до осевшего на стенках глотки хрипа.       По телу растекается пламенное томление, разгорающееся всё ярче с каждым движением члена внутри. Чонгук обильно истекает, вцепляясь в обвившую его талию руку и сокрушительно дрожа, когда альфа оглаживает его вздёрнутую головку и растирает сочащуюся влагу по плоти в такт набирающим силу толчкам. Ладонь изводяще сжимает его мошонку и проскальзывает между бёдер, где в него всё сильнее вбивается увитый венами член. Омега сжимается лишь сильней, когда пальцы надавливают на промежность вслед за очередным выверенным движением плоти внутри, и его губы непристойно распахиваются в обезмолвленном вскрике от сводящего с ума давления.       Зачерпывая измаравшую фаланги смазку, Тэхён прячет улыбку во взмокшей шее брата и растирает влагу по пылающей коже, там, где натягивает того на свой член. Его застеленные страстью глаза жадно вбирают прошившую омегу дрожь, ладонь пачкается в слюне и смазке, которую Тэхён слизывает со своих пальцев, прежде чем обхватить подбородок Чонгука и столкнуть их губы в поцелуе. Запретная сладость распускается на языке, оставляя отпечаток на изнеженном теле омеги, что так волнующе изгибается в его руках. Мужчина не может насытиться его полными дрожи стонами, жадно сокращающимися на нём стенками и собственной меткой, украшающей оголённую тёмными локонами шею. Он касается её губами, тревожит затянувшиеся рубцы, беспрекословно кричащие, что Чонгук — его. От этой ласки ему на член стекает лишь больше смазки, и омега подаётся назад и встречает мощный толчок, теряя себя в изумительном чувстве растяжки, пока Тэхён, словно податливую глину, лепит его тело под себя.       Обволакивающее чувство принадлежности кроет, затапливая края сознания, и Чонгук задушено выстанывает, чувствуя себя помеченным каждым пламенным касанием губ и ладоней. По падкой до ласки коже стекают искрящие вспышки, распускаясь подступающим удовольствием внизу живота, там, где упирается набухшая головка, пока движения бёдер становятся всё более сильными и яростными, побуждая ухватиться за плечо Тэхёна и вовлечь его в поцелуй. Чонгук разнеженно хнычет в смазано терзающий его рот, пачкая подбородок слюной, и содрогается, стоит члену в который раз ударить по чувствительному уплотнению и бурным оргазмом окрасить его дрожащие бёдра, заплёскивая их порочным жемчугом.       Расслабленное ласками тело мякнет под ожесточившимся напором, пока альфа зарывается носом в спутавшиеся локоны, чувствуя, как набухает у основания его члена узел. Чонгук бессознательно оставляет кровящие ранки на его бедре, в которое вцепляется в погоне за ускользнувшим от него вслед за излившимся оргазмом рассудком, и он рычит от приятной боли и в несколько сильных толчков вбивается до упора, замирая внутри и окрашивая бешено сокращающиеся от продолжительного оргазма стенки в белый.       Омега облизывает вспухшие губы, зарываясь лицом в его шею, и принимает толчки горячего семени с довольным охрипшим стоном. Его собственное удовольствие стекает по раскрытым бёдрам и расползается по постели, но всё, за что может зацепиться разнеженное внимание Чонгука, — это оглаживающие его дрожащее в остаточном удовольствии тело ладони.       Это кажется слишком идеальным, чтобы быть правдой, но оставленная на его шее метка не даёт усомниться в реальности, что положила конец их жестокой разлуке. — Я так скучал, — шепчет он потерянным голосом, прижимаясь ближе к своему альфе с разморенным выдохом, пока его плечи и лицо осыпают поцелуями.       Тэхён утыкается губами во взмокший висок и прикрывает веки, заполняя лёгкие пахучими акациями, что теперь навсегда будут переплетены с его запахом. Держит Чонгука близко, любовно смахивает завиток с тронутого нежным румянцем лица и вбирает омегу так пепельно рьяно, что всё тело берёт сладостная дрожь. — Никогда больше не упущу тебя, лепесток.       Чонгук влажно всхлипывает и запускает пальцы в смоляные волосы, пока на место отступающего удовольствия приходит томительная нега. Спокойствия, принадлежности, любви. Ему лишь осталось оставить свою метку на Тэхёне, и тогда омеге не о чем больше будет просить.       Он жмурится и растревожено всхлипывает, когда альфа слишком скоро покидает его тело. Брат успокаивает его волнение поцелуем и опускает Чонгука на постель, накрывая собой так, чтобы они вновь оказались лицом к лицу. Между раскрытых податливо бёдер сочится более не запертая в его теле сперма, но омега слишком заворожен нависшим над ним Тэхёном, чтобы обратить внимание на что-либо ещё.       Его ладонь укладывается на плечо альфы, оглаживая смуглую кожу, и касается места, к которому так просятся губы Чонгука. Сквозь ресницы он встречает пленёно вбирающий его взгляд и облизывает губы, являя метнувшемуся к чувственному рту взгляду прорезавшиеся клыки. Тэхён податливо обнажает шею, помогая брату приподняться на постели и припасть к уязвимому горлу, которое покорно доверяет. Даёт Чонгуку то, в чём они оба нуждались уже слишком давно.       Метка пламенем растекается по телу, но агония вспоровших кожу клыков сменяется пронзившим по кончики пальцев теплом, от которого внутренняя сущность порывисто скулит и укладывается под обрётшим своё место сердцем. Тэхён прижимает свою пару ближе, осыпает его поцелуями везде, докуда могут добраться его губы, которыми он ловит заливистый смех и искрящие в уголках глаз морщинки от сверкающей счастьем улыбки.       Его ладонь находит омежью и переплетает их пальцы так, как переплелись их так долго избивавшиеся в тяге друг к другу сущности. Накрывая лоб Чонгука своим, Тэхён сжимает его руку трижды, не сводит взгляда с глаз, в которых видит себя. Своё исчерченное любовью лицо и нежность, что радостной влагой проступает в уголках трепещущих ресниц.       Чонгук трижды сжимает его ладонь в ответ и обвивает плечи альфы, позволяя укрыть их обоих незапятнанным покрывалом, пока их сплетённые, словно насыщенное цветочное вино, запахи оседают в каждом уголке его существа. Ему хочется расплакаться, хочется выпустить наружу бушующие в лишившейся груза груди чувства, чтобы о них услышал весь мир.       Только Чонгука не заботит никто иной. Не оставленная позади отвернувшаяся от них семья и уж точно не альфа, чья навязанная любовь и горячая рука больше не потревожат его никогда.       Отпуская катафалк преследовавших его по пятам теней, он выбирает осесть в трепетных объятиях своего альфы и подставиться под обхватившую его лицо ладонь, чьё тепло откликается в нашедшей покой душе. — Мои люди зачистили винодельню, стоило вам отчалить сюда, — шепчет Тэхён, ведя носом вдоль нежной скулы и задевая спрятавшуюся на шее родинку. — Я мог бы вернуть её родителям, но они этого не заслужили.       С задержанным вдохом он отрывается от омеги и заглядывает в глаза, которым доверяет выбор. Протянуть оливковую ветвь в надежде на помилование или же оставить в прошлом то, что уже больше не причинит боли. — Если ты хочешь, она вся твоя.       Сердце Тэхёна бьётся с новой силой, стоит Чонгуку, всегда отличавшемуся мягкостью и добротой, даже в лице обиды и предательства, решительно качнуть головой. — Я не хочу возвращаться.       Слишком много воспоминаний хранят те стены. Как наших с тобой, так и с ним. — Хочу остаться здесь, с тобой.       Омега жмётся ближе и вздыхает с облегчением, когда обвившие его руки сжимают крепче в самых желанных тисках. — Я бы тебя одного и не отпустил.       Ни за что в жизни. Только не снова.       Метку тревожит сокрушительный поцелуй, когда альфа зарывается в его шею и втягивает переплетённые с его запахом акации, по которым так скучал. Ни одно из высаженных им в саду и улитых истерзанным сердцем деревьев не сравнится с нежностью бутонов, что источает омега в его руках. — Покажешь мне столицу? — шепчет тот мягко и улыбается уголками исцелованных губ тому, как тепло становится в груди от пробравшей его вибрации хмыка. — Обязательно.       Тэхён соглашается без ропота и поддевает омежий подбородок, встречая чутко обращённые к нему глаза. — Сразу после того, как покажу, как сильно я скучал.       Отливающие улыбкой зрачки отзываются в каждой клеточке его тела, которой альфа ощущает связь с Чонгуком. Её затапливающего тепла достаточно, чтобы перекрыть собою разлуку, но ему не кажется, что он сможет насытиться омегой, пока за окном не взойдёт знойное солнце.       С утренним рассветом Тэхён непременно покажет ему усадьбу и спрятавшийся за её пределами город. Сейчас же, пока за окном восходит благословившая столькие из их ночей луна, он выбирает прижать к себе любимое тело и поймать губы Чонгука в поцелуе, которые больше не иссякнут никогда.