Беспокоюсь за тебя

      Широкий раскат грома разорвал небо, сотрясая оконные стекла. Косые потоки дождя хлестали мореные доски мощных перил и глухо бились о каменную черепицу несколько часов к ряду. К утру нижний двор будет утопать в грязи, высаженные людьми кусты шелковицы непременно смоет, а если их слабые корни и удержит мокрая земля, то они покроются гнилью и разложатся в собственной слизи; торговцы погрязнут на пути к постоялому двору и примутся терроризировать гильдии запросами о помощи. Они, по обыкновению, сперва упомянут о спасении их отсыревшего товара — чая, сушенного перца или тюках шелка — и уже после вспомнят о своих жалких жизнях. Ничего нового. Сяо медленно моргнул, лениво смахнув мелкого паука на изломе оконной рамы — слишком близко тот подполз к его лицу. Он давно сидел вот так, почти неподвижно, смотря во мрак непогоды и мучительно, сдавленно вздыхал и усилием воли пытался разгладить морщину, сводящую брови. Все вызывало отвращение, а особенно его беспредметное времяпрепровождение. Жидкий свет, ниспадавший до дальнего окна, кажется, таял у его фигуры, расступался и рассеивался вовсе. Только режущие стрелы молний холодной вспышкой очерчивали отрешенный лик, напоминая о мерзком существовании.       — Вы в последние дни совсем угрюмы, — Верр Голдет по обыкновению бросила пару слов, адресованных в никуда. Знала, что Сяо не ответит, даже не переведет взгляд в ее сторону, но с неясной целью говорила что-то всякий раз проходя мимо мрачного угла.       Ее голос как неотъемлемая часть временного пристанища сопровождала адепта раздражительно часто. Он и сейчас едва сдержался от желания исчезнуть в воздухе, но одновременно с тем, стоило на миг представить, что женщины здесь вдруг однажды не окажется становилось совсем тоскливо. А этот день настанет, непременно настанет, и она, и постоялый двор истлеет в жерновах лет. Да и в конце концов Сяо по собственной воле находился в зале верхнего этажа, впитывая шорохи затихающего рабочего дня. Только зачем? Ему и самому бы хотелось знать, какая сила вынуждала сидеть здесь часами с таким подавленным выражением лица.       — Ох, ну и погодка… — подбоченилась хозяйка в следующий визит с очередным взблеском на улице.       Ветка электричества треснула так, что покрыла половину неба ярким кракелюром, засеребрились облака, а после все застелило мраком. Повисла угрожающая тишина, прежде чем чудовищное эхо сотрясло долину Бишуй, словно сам Моракс метнул копье в гору и расколол породу. Ненастье подобной силы случалась не чаще пары раз в несколько десятилетий, а может, и того реже. Течение времени слишком стремительно и одновременно невозможно медленно, чтобы помнить наверняка.       — Сяо, быть может, перекусите с нами? Осталось несколько порций разного, постояльцы из десятой комнаты ушли раньше, чем планировали.       Зачем она спрашивала об это? Впрочем, Сяо был благодарен, что его «нет» понимали и без слов. Точно говоря: «Так и знала», — пожала плечами женщина и все же вместо того, чтобы уйти, осталась рядом. Взор ее устремился в окно, причем так старательно, как будто бы видел что-то дальше тускло освещенной веранды и густой листвы, мучимой порывами ветра. Слишком поздний вечер, оскверненный небесный штормом, чтобы простому смертному узреть хоть что-то.       — Интересно как там… наши гости-то, надеюсь, все будет в порядке.       — Не ощущаю беды, — сухо изрек адепт.       — Ого, — устало засмеялась хозяйка, — впрочем, вы правы. Они должны были успеть добраться до ближайшей деревни.       Больше своим присутствием она не досаждала, ушла ворошить покинутый номер, время от времени что-то крича сквозь лестничный пролет персоналу на первом этаже. Оттуда доносились привычные звуки давно отгремевшего ужина: мылась посуда, скупо отжималась половая тряпка от воды и шлепала о половицы, о чем-то житейском шепталась прислуга, а за дверьми номеров доносилось то тихое сопение, то бодрые споры и звон пересчитываемой моры. Люди отчего-то любили вести счет деньгам перед сном. «Строят планы на завтрашний день» — как-то сказал Моракс об этом, хотя Сяо и не спрашивал, но ненадолго задумался о мирской суете, некрепко, поверхностно и безразлично. А дождь все шарил по крыше, шипело кроной старинное древо, и небесный грохот сотрясал Ваншу. И все шумы сплетались в монотонное копошение, какой-то тусклый шорох, сдабриваемый рыжим светом фонарей. Гостиничная суета к ночи стихала, но никогда не смолкала полностью.       В привычный фон вмешался скрип лифта. Сяо сконцентрировался на шуме, едва вырываясь из задумчивого созерцания. Звук не был чужеродным для мелодии постоялого двора, но в этот поздний час звучал редко и выбивался напряженным трением тросов. Неравномерные, слабые шаги выдали несчастного, встретившегося с бурей. Тонкие губы Сяо на мгновенье легко дернулись в неразличимой беззлобной ухмылке, мол, не повезло тебе, дружище. Стоило же неизвестному пересечь порог, как неподъемная тяжесть его души крепко сдавила дыхание. Он обернулся резко, вскочив с низкого подоконника, и замер.       — Люмин!.. Ох! Как ты?! — Верр Голдет ринулась к путешественнице, бросив на пол ком грязного тряпья.       Вдох так и застрял где-то в горле: он не почувствовал приближения Люмин до последнего, тогда как обычно светлую силу этого человека даже в самый темный день доносил ветер из далеких земель.       — В-все в порядке, — раздался едва дрожащий голос из-за обступившей ее своим вниманием женщины.       Янтарный раёк нечеловеческих глаз дрогнул, вертикальный зрачок вытянулся и потемнел. Люмин выглядела совсем плохо. Продрогшая, грязная, побитая дорогой и самой судьбой, точно нырнувшее в ледяную топь брошенное дитя. Облепившее платье делало её странно маленькой, с подола капала на доски вода. Мокрые волосы клочьями обвили страшно побледневшее лицо, а локти и колени крупно подрагивали. Грудь рвано вздымалась, дышала она так больно, точно туда вонзили раскаленный кинжал и прокрутили с пару раз. Однако ничего, кроме мелких царапин от шипастых кустов, не ранило молодое тело. В ее руках, завернутая в какие-то тряпки, еле слышно хныкала Паймон — судя по ауре и она цела — вероятно, лишь бушующая стихия стала причиной страданий крошечного создания.       — …сейчас же наберу для тебя горячей воды, — впитал слух Сяо.       Верр Голдет отступила, и Люмин увидела адепта. Он хотел было поприветствовать ее, что-то сказать. Рот ее слегка приоткрылся, всего на мгновенье, но потом лицо она отвернула в сторону. Смотрела на пол как-то дико, не мигая; глубокая синяя тень засела под дрожащими ресницами, и отчего-то она лишь крепче прижала Паймон к себе. Золотые глаза, освещенные лампой, вобрали в себя искусственный блик неживого огня, мучительно улыбнулись, и Люмин обернулась к нему вновь, откинув дрожащей рукой липкие пряди от лица.       — Ох… Сяо. Как ты? Как ты себя чувс…       Под ребрами, плеснула волна жгучих игл и впилась в сердце. Что-то ледяное жалило и разливалось между лопаток, проникало в больную душу и сжимало огромный черный ком его существа туже.       — Ты не позвала меня. — Голос его резанул сыростью и мглой, как покрытая вязкой скверной пещера.       Люмин в странном телодвижении едва отстранилась, окончательно угасая, как дерганный огонек растаявшей свечи. На тонких чертах ее лица замерло какое-то странное выражение лица, несправедливое, почти насмешливое, но исчезло тут же — словно показалось — и сменилось бессмысленно-вопрошающей полуулыбкой, и медовые глаза, всегда сверкавшие жизнью, плохо заблестели влагой. Сяо сотрясло. Путешественница силилась ответить, но вместо слов лишь запекшиеся, втянутые губы пару раз соприкоснулись, углы рта дернулись, но так и не произнесли ни звука.       — Держи сперва полотенце, — прервала её смятение вернувшаяся владелица постоялого двора. Люмин молча приняла его, но вместо того, чтобы обернуть свои дрожащие плечи принялась раскутывать и обтирать маленькую подругу. — Ванна набирается, отогреешься и сразу ко мне: поедите чего-нибудь горячего.       Паймон недовольно запыхтела сквозь обессиленный сон, но не сопротивлялась. Когда же очередь дошла до ее детских ручек, она вдруг положила ладошку на кисть в однопалой перчатке и сжала основание большого пальца.       — Люмин… — нижняя челюсть феи задрожала. — Не плачь! Мы что-нибудь обязательно придумаем!       Уголок колючего полотенца сместился на нежную щечку и мазнул вверх. «Мхгм!» — кивнул почти скрытый за пшеничными прядями точеный профиль. Последние крупицы воли удерживали её дух, но и те, теперь уже кажется, растаяли благодаря его стараниям. Сяо наблюдал в грустном изумлении, почти испуге. Что-то пронеслось у него в голове — неясные мысли, поймать которые он не смог, и просто сжал кулак. Адепт застыл бесцельно и беспомощно, проклиная бессилие своей жалкой души. И когда крупная слеза беззвучно скатилась с кончика носа, полоснуло ядовитыми когтями вины: не стоило вообще открывать поганый рот, не приспособленный к речи. Он мысленным движением рук потянулся было к ней, но отсек себе кисть, поняв, что свет странницы и так почти исчез в изнеможении. Страстно захотелось изменить свое суровое приветствие, но решительно не находя ни единого слова, он все молчал, и молчание это костью впивалось в горло. Яшмовые глаза упали в пол, несколько секунд боролся он с чем-то отвратительно плоским, что сейчас сидело в нём и не давало двинуться, но проиграл. А после… после ушел, оставив после себя призрачную дымку,       Не видел он, как фарфоровая ложка бесцельно опускалась в остывший белесый бульон, как Люмин в тихом одиночестве подперла лоб и немигающим взглядом изучала тарелку. Не слышал треска догорающих углей в кухонной печи, даже плеск воды в деревянном тазу затмил оглушительный барабан капель бесконечного ливня. Гулко и звонко бился дождь о каменную черепицу его покоев. Скрипел гинко от давления ветра, и ветви царапали окно, стены и его истекающую черной кровью душу, и только иногда среди этого воя грозы, уже совсем поздней ночью стало доноситься сдавленное рыдание. Сяо приподнялся и, наклонив боязливо голову, с бьющимся сердцем начал прислушиваться. До последнего он надеялся, что это все-таки не её плач, но чаяния не подтвердились.       Люмин очевидно не хотела, чтобы кто-то ее услышал, и потому каждый надрывный, спершийся в груди звук выходил через спазм. Он внимал жуткий звук в каком-то ознобе и не моргал, иссушая глаза холодным воздухом осени. Её подступающие к горлу всхлипы, казалось, разносились уже у самых ушей, в груди от них болело так, словно жгучие слёзы раскалённым оловом падали на него с потолка. Воображение адепта почти видело, как та сидела у кровати, обхватив подушку обеими руками, как вздрагивала ее спина, точно в судорогах, как иногда свет молний очерчивал ее позвоночник, шею, и как блеск капель на стекле отражал тот жестокий свет.       Сяо против воли, или — он уже не понимал — по её велению стал думать о том, что мог бы сказать ей теперь, и главное: нужно ли? Ничего, однако, не приходило на ум, а то, что приходило стремительно отметалось. В одну секунду, когда грянул гром, он даже уже решился было явиться подле ее окна, но так и не смог: затих раскат, а вместе с ним и глупое наваждение. Что говорить ей? Просить ее утешиться? Сяо сморгнул от такой мысли: он и слов похожих не смог бы из себя выдавить. Молчать? Стоять дикой немой тенью? Лучше тогда и вовсе не являться, не отравлять воздух дыханием кармы… Только от бездействия становилось хуже: сердце саднило сильнее обычного, он задыхался от тяжести и не мог успокоиться сам, не находил себе ни места, ни покоя. Долго Сяо изучал потолок, в смешной надежде забыться, а после поднялся с кровати, сел, опустил голову и сцепил руки в замок. Так провел он некоторое время, после бесшумно прошелся немного по комнате и вдруг остановился, снова прислушался: тихо, если не считать песни дождя. Ветер за окном терзал ягодные кусты, осыпая землю желтыми пятнами дикой малины, рвал листья золотого гинко и уносил их к гуще чудовищных туч. Острый взгляд адепта проследил за исчезающим во тьме веером листа и встретился с прорезью в облаках: старый месяц пролил на него серебристый свет, и брови его нахмурились. С чего бы вообще ему так тревожиться?       «Если не гроза, она и заглядывать бы сюда не стала», — пронеслось в голове, и Сяо почти рассмеялся на хриплом выдохе. Зябкий сквозняк ударился о ноги. Только вопреки ожидаемому эта идея затмила тревогу не облегчением, а тупой и ноющей болью. С чего он только решил, что что-то мог? И задав этот вопрос Сяо снова вернулся к тяжелому чувству презрения и отвращения к самому себе. Что-то еще попыталось в нём сопротивляться, но угасло быстро, зачернев и покрывшись изморозью — в нём путешественница точно никогда не нуждалась. В то время как он только явственнее ощущал потребность к чему-то, что не мог оформить ни в фразу, ни в мысль. Потребность эгоистическую и даже злую: все кипело в нём, жгло и требовало. Он попытался отряхнуться от всей этой нелепицы, но тщетно. Сяо сглотнул, и тогда волна мелкой, леденящий дрожи прошла сверху вниз по телу: он вдруг осознал, что все его внимание, всегда распространявшееся на далёкие земли, сейчас сконцентрировалось в одной точке, в одном человеке… впервые за тысячу лет. Это понимание уязвило его, разбередило с особой жестокостью. Тело вскипело, проклиная его невнимательность к долгу. Плечи напряглись, точно из них и из всей кожи возникли разом иглы, и сам он оброс какой-то темной жижей. Сяо сгорбился, зажмурил глаза и рухнул на кровать.       Когда все вокруг него почернело, раздался зов:       — Сяо… — легкий шёпот, и все внутри него ринулось к ней на встречу.       На балконе, с накинутым на плечи пледом, кажется, в ночной рубашке ждала Люмин, понурив голову. Ветер пронизывал ее до костей и нещадно трепал передние пряди. Почти сухие пшеничные волосы едва ловили отблески луны и пускали мутный блик по растрепанным волнам. Повисло молчание слишком долгое и тяжелое. Путешественница о чём-то крепко думала, а Сяо ничего не говорил, просто ждал, не обращая малейшего внимание на холод, хотя язык едва ли не вырывался из-за стиснутых зубов с простым вопросом: «Что стряслось?».       — Сяо… — прошептала она вновь, и его затянуло ближе, адепт сделал несколько шагов навстречу, но остался на почтительном расстоянии. Люмин неловко порылась за пазухой, но замерла в сомнении, и после продолжила: — Ты… прости, просто день не лучший. Знаешь… гроза такая, словно вернулась в Инадзуму.       Она говорила торопливо и как-то… странно. Вот только Сяо не знал, что сказать. Взор его скользил по лицу, но поведение её осталось нечитаемо.       — Я… я должна была тебе передать кое-что, — так и не взглянув на него, продолжая глядеть куда-то вниз и вбок, пролепетала Люмин, и в красивой руке блеснула склянка. — Твое лекарство от… от Моракса, — с тяжелым вздохом далось ей это имя.       Что-то пронзило Сяо от этих слов, но что — он не понял, только подметил, что давно Люмин не называла властелина камня не человеческим именем. Однако мысли о том отступили, когда её красные, с отекшими веками глаза поднялись и встретились с его змеиными глазами.       — Расскажи, — наконец тихо произнес он, едва сведя брови, — …если хочешь.       Легкая оторопь коснулась ее, теплое сомнение в мягкой улыбке мелькнуло на краткий миг, сентиментально и с какой-то материнской нежностью, обращенной к нему. Отчего у Сяо заныло около сердца сладко и безнадежно.       — Спасибо, — только и раздалось в ответ, и чуть помедлив, протянулась к нему рука со снадобьем. — Держи. Я уйду рано, потому раз ты тут… передам лично. Потом… потом наверно… — тут она запнулась, погрустнела. Приятный свет глаз потускнел, сама она будто вся разочаровалась и заговорила еще страннее: — Впрочем, не волнуйся, не случилось ничего, чего было бы нельзя пережить.       Сказав это, она сама шагнула ближе, подхватила его правую руку, вложила в нее склянку и накрыла сверху другой рукой.       — Беспокоюсь за тебя, — Люмин слегка сжала его дрогнувшую кисть. Сяо лишь выдохнул горячий воздух, пожалев, что это были не его слова. — Мне пора спать… я… пойду.       Короткий миг прервался, и она отступила. Уходила.       — Отдыхай… — вместо прощания ответил адепт, глядя на бледнеющую в темноте машущую ладонь.       С каждым ее отдаляющимся шагом чувство вины росло в нем. Он смотрел за фигурой, исчезнувшей в проеме, и проклинал свою холодность и неумение разговаривать.